О, моя бедная Наташа… Не насмешка ль судьбы, что на такого оптимистичного человека вдруг напала смертельная болезнь – лимфома… И ведь сломила её дух только в самые последние часы жизни, когда дух поддерживали одни наркотики. Лечить уже было бессмысленно.
Я же проявил себя позорно. У меня, видите ли, не хватило силы духа, чтоб записывать шутки, которые стали из неё просто фонтанировать с болезнью. Она всегда была остра на язык. Но с болезнью… Я просто-напросто чувствовал, что получу разрыв сердца или что-то такое, если стану записывать. И струсил. А услужливая память тут же всё забывала. Совесть же… Не знаю. Тоже пропала. – Гнилая душа во мне, наверно, прямое продолжение гнилого черепа. В год и 4 месяца, мама сказала, я заболел скарлатиной и осложнением её стало гниение черепа. За ушами. И быть бы мне мёртвым вскорости, если б в нашем городке не нашёлся чудо-доктор. Грубштейн его фамилия. Он просто выскоблил мне в черепе всё, что начало гнить, и я остался жить. А он сказал маме, чтоб до пяти лет она меня растила, как в оранжерее. И она смогла. Зато ценой страшных моральных потерь. Я не научился драться, ни на чём кататься, ни дать себе волю ни в чём. Трус, слабак и последний человек в любом пацанском коллективе. Не мужчина в последней глубине души. Когда я, повзрослев, заставлял себя идти на смертельный риск, в том числе и не раздумывая – это как-то последнюю глубину моего характера не изменило. – Вот, я не смог же, пусть и с риском для жизни, записывать фонтаны шуток смертельно больной Наташи.
А оно как-то так в жизни (и в искусстве), что душевная беда порождает исключительную красоту. Так родился романтизм вообще и у меня в одном рисунке в частности. Всего в одном за всю жизнь. (Не зря я бросил рисовать ещё в юношестве.) Я понял про этот единственный не так давно. А сегодня мне 87. И в такой живучести и в не отдавании себя всего отчаянию, наверно, есть схожесть. У меня так называемый слабый тип нервной системы. Сильный может позволить себе огромные переживания и напряжения и – вынести всё. Такой у него плюс. Он – может. А у слабого типа нервной системы плюс – умение не попадать в опасность и последнюю крайность.
Вот так и не сохранилось ни одной из моря шуток смертельно больной Наташи.
А раз она попросила меня сводить её на море. (Мы в Одессе недалеко от него жили. Медленно мы осторожно до него дошли.) Была сказочная ночь. Полная луна и сильный-сильный туман. А что такое туман? Это очень маленькие капельки воды. И вот каждая из этих капелек светилась. Слабо – из-за малости. Но их миллионы. И… Нет слова. – Нет! Есть. – Континуум. Светилась вся вселенная. Вся!
Я вспомнил, как я в юности, недавно купивший себе фотоаппарат, «Смену», самый дешёвый, не пошёл на лекции в институт, а вернулся домой, взял эту «Смену» и принялся фотографировать налево и направо – потому что на город пал сильный туман. Креста на соборе почти не было видно. А сколько градаций тонов было в ветках дерева около этого собора! – Это ж исключительность – такой туман. А в глубине моей души ещё сидел романтик. Ибо что такое романтик? Это некий лишенец. Тот единственный рисунок, романтический, что я упоминал, я теперь, в старости, отнёс на счёт первой любви, которую я не смел проявить, ибо был последним человеком в классе. Та любовь вдруг кончилась в начале 10-го класса. И я остался вообще с пустой душой на много лет. – Вот я и бросился фотографировать туман.
Так я и добрался, вот, до секрета того вдохновения, в силу которого Илья Пьянков всё туманы ночные живописует. – Какое-то несчастье им движет. Вот он и убегает из нехорошей действительности в, мол, прекрасную свою внутреннюю жизнь.
27 марта 2025 г.