Часть 1: Осенний ветер
Деревня Заречная тонула в рыжей листве. Осень здесь всегда была не временем года, а состоянием души — тихим, горьким, как дым от печки в соседнем доме. Иван шаркал сапогами по тропинке к колодцу, машинально считая трещины на замерзшей земле. Сорок три года, сорок три трещины. Столько же, сколько лет его браку с Марфой.
Она ждала его на крыльце, завернутая в потертый платок, лицо — будто высеченное из гранита.
— Опять воду таскаешь? — бросила, не глядя. — Самовар уже остыл.
Иван промолчал. Говорить с ней стало все равно что в стену кидать камешки — звук пустой, а руки в синяках.
Вечером, когда Марфа ушла к соседке сплетничать, он вышел на задворки. Там, за покосившимся забором, начиналось поле — бескрайнее, как его тоска. Иван закурил, и в дыме вдруг проступил силуэт. Женщина шла по меже, ветер трепал ее светлые волосы, будто пытался унести прочь, как одуванчик.
— Вы не подскажете, где здесь дом Сидоровых? — голос у нее был теплым, с городской аккуратностью.
Иван кивнул на серый сруб через дорогу:
— Там. Только Сидоровы лет десять как в город свалили.
— Знаю, — она улыбнулась, поправляя сумку с книгами. — Я их племянница, Лида. Приехала... пожить.
Онa сказала это так, будто "пожить" значило "спрятаться". Иван заметил синяк под рукавом ее кофты — фиолетовый, как спелая слива.
— Вам помочь? — спросил он, сам не зная почему.
— Спасибо, — она потупилась. — Только я, кажется, дверь сломала. Замок заржавел...
Они шли через поле, и Лида рассказывала о Москве — о метро, что ревет как зверь, о небе, которого не видно за высотками. Иван слушал, вдыхая запах ее духов — не марфыной камфоры, а чего-то лесного, вроде мха после дождя.
— Вы давно здесь? — спросила она у порога.
— Всю жизнь.
— И ни разу не хотели уехать?
Он хотел сказать "нет", но вдруг вспомнил молодость: два билета до Сочи, которые Марфа сожгла в печке со словами "Дурацкие фантазии".
— Когда-то хотел, — выдохнул он, ломая замок ломом.
Дверь с скрипом открылась, выпустив облако пыли. Лида шагнула в темноту, а Иван замер на пороге, глядя, как луч заката ложится на ее шею. Точно такой же луч в тот день, сорок лет назад, дрожал на шее Марфы, когда она сказала "согласна".
— Иван? — обернулась Лида. — Спасибо. Завтра... может, зайдете? Чайку попьем?
Он кивнул, уже зная, что завтра соврет Марфе про поломку трактора. А когда пошел домой, в кармане загремел ключ — тот самый, ржавый, что выпал из сломанного замка. Как будто судьба шептала: "Выбирай".
Что дальше?
Во второй части: Лида раскроет тайну своего приезда, Марфа заподозрит неладное, а в деревню придет первая метель, спрятав следы... и совесть.
Часть 2: Первая метель
Марфа ударила ладонью по столу, и эмалированная кружка звякнула, как колокольчик перед бедой.
— Трактор? — переспросила она, сузив глаза. — А Петрович с утра мимо хаты шел, говорил, ты его вчера чинил.
Иван потупился, ковыряя ножом засохший хлеб. Ложь застряла в горле колючим комом.
— Запчасть не подошла, — пробормотал он, вставая. — Съезжу в райцентр.
— В райцентр? — Марфа фыркнула. — Там, поди, опять в рюмочной зависнешь?
Он уже не слушал. В кармане пальто жгло — тот самый ключ от дома Лиды.
...
Дом Сидоровых пахло сыростью и старыми книгами. Лида сидела у печки, завернувшись в плед, будто пыталась согреть не тело, а что-то внутри. На столе — два стакана с чаем и баночка варенья, обвязанная желтой ленточкой.
— С рябиной, — она толкнула банку к Ивану. — В Москве деревья не плодоносят, только асфальт.
Они говорили о пустяках: о том, как в колодце вода горчит, о старом тополе, что рухнул прошлой весной. Иван заметил, как она вздрагивает при каждом скрипе половиц, будто ждет, что из темноты выступит чья-то тень.
— Вы замужем? — спросил он вдруг, сам испугавшись своей наглости.
Лида медленно закатала рукав. На запястье синел след пальцев, точный как оттиск печати.
— Был муж. Теперь — кредитор. Долги... не только денежные.
Она говорила тихо, а за окном начинала кружить первая снежная пыль. Иван вдруг представил, как эти тонкие пальцы с синяками перебирают струны гитары — такой же забытой, как его мечты о море.
— У вас руки... — Лида потянулась через стол, едва коснувшись его ладони с трещинами от мороза. — Они будто корни. Держат всю эту землю.
Он отдернул руку, словно обжегся. В печке треснула головешка, и тень на стене взметнулась, как черная птица.
...
Марфа рылась в его куртке, когда Иван вернулся. Ключ упал на пол с металлическим лязгом, похожим на смех.
— Это чё? — она подняла его, словно труп гадюки. — От чьей-то двери?
— Нашел в огороде, — соврал Иван, чувствуя, как сердце бьется в висках.
— Врешь! — Марфа швырнула ключ в окно. — Ты думай, я слепая? Весь вечер у Сидоровых шастал!
Он молчал. Сквозь запотевшее стекло видел, как метель заметает следы во дворе. И тот ключ — их маленькую тайну — уже засыпало снегом.
...
Ночью Иван вышел в туалет и замер. На крыльце, присыпанная снегом, лежала гитара. Та самая, о которой он когда-то говорил Марфе: "Куплю — песни деревенские записывать будем". На деке — царапина в форме полумесяца.
Сердце застучало, как молоток по наковальне. Он обернулся — в окне дома Лиды горел свет. Там, за замерзшим стеклом, маячил силуэт. Не один.
Что дальше?
В третьей части: Лиду начнут преследовать таинственные звонки, Марфа пойдет на отчаянный шаг, чтобы сохранить брак, а под снегом во дворе Ивана найдется то, что перевернет всю деревню...
Часть 3: Следы под снегом
Метель захлестнула Заречную, словно небо разорвало подушку, набитую ледяной пылью. Иван стоял, вцепившись в гитару, а свет в окне Лиды погас — резко, будто кто-то накрыл его черным платком. Тень за стеклом распалась на две фигуры: одна сгорбленная, другая — широкая, как медведь.
«Кредитор», — мелькнуло у него в голове. Ноги сами понесли через двор, но дверь дома Сидоровых уже хлопнула. На снегу остались следы — глубокие, злые, уводящие в лес.
...
Утром Марфа вылила ведро воды на порог, будто смывая нечисть.
— Опять к ней бегал? — шипела она, следя, как Иван чинит забор. — Гадюка подколодная! Всю деревню обговорила!
Он молчал. В кармане лежал осколок гитарной струны — острый, как память о Лидиных пальцах на своей ладони.
...
Лиду нашли у колодца. Она сидела на краю, завернутая в тот самый плед, а в руках сжимала фотографию: мужчина в костюме, лицо — словно вырубленное топором, улыбка — холодная.
— Он приезжал, — прошептала она, когда Иван подошел. — Сказал, что найдет. Что я ему должна... даже здесь.
Снег хрустел под сапогами. Иван вдруг понял: это она оставила гитару. Как знак. Как крик о помощи.
— Уезжай, — выдохнул он. — Пока не поздно.
— Куда? — она засмеялась горько. — Ты же сам говорил: здесь все навсегда.
...
Ночью Марфа разбудила его, тыча в спину костяшками пальцев.
— Вставай! Во дворе что-то...
Они вышли на крыльцо. Под луной снег серел, как пепел. Рядом с покосившимся забором торчала рука — бледная, с золотым перстнем в форме змеи.
Марфа завизжала. Иван копнул лопатой. Из сугроба показалось лицо: мужчина с фото, глаза открытые, рот — черный от замерзшей крови.
— У-убийца! — завыла Марфа, пятясь к дому. — Это она! Эта стерва!
...
Лида сидела на кровати, когда в дверь вломились. Фонарь участкового выхватил из темноты ее лицо — спокойное, будто она ждала.
— Вы должны меня арестовать, — сказала она, протягивая руки. — Это я его ударила лопатой. Он хотел...
Иван, стоя в дверях, услышал, как треснуло что-то внутри. Не дверь. Сердце.
— Врешь! — крикнул он, врываясь в комнату. — Это я! Я его...
— Молчи! — Лида вскочила, закрывая его собой. — Ты даже мухи не обидишь.
Участковый щелкнул наручниками. Марфа, спрятавшись за ним, бормотала: «Ведьма... всех нас сглазила...».
...
На рассвете Иван пришел к реке. Лидины следы вели к проруби — ровным строчкам, будто она писала прощальное письмо. На льду лежал ее платок, а в воде — темное пятно, расплывающееся, как чернильная клякса.
Он упал на колени, сжимая в руке осколок струны. Где-то за спиной визжала Марфа: «Вернись! Совсем рехнулся?!».
Но Иван уже не слышал. Он смотрел на ту сторону реки, где из леса выходила фигура в черном — высокая, с светлыми волосами, обернутыми в платок из инея. Или это просто метель рисовала призраков?
Через месяц Марфа продала дом и уехала к сестре. Участковый нашел в лесу тело Лиды — с гитарной струной, туго обвитой вокруг запястья. А в деревне до сих пор говорят, что по ночам у колодца слышны звуки: будто две струны звенят — одна в слезах, другая в смехе. Будто душа, разорванная между «надо» и «хочу».