Это случилось на третьем курсе филологического факультета, в далёком 1967-м году. Я была отличницей, подающей большие надежды, активисткой комсомола и одновременно - невыносимой идеалисткой с обострённым чувством справедливости. Тогда мне казалось, что мир устроен просто: есть правда и ложь, добро и зло, прогресс и застой. И я, конечно, точно знала, на какой стороне нахожусь.
Выбор опасной темы
Всё началось с курсовой работы. В то время существовал негласный список тем, которые лучше было не затрагивать студентам: творчество опальных писателей, формализм, религиозные мотивы в литературе. Но меня всегда влекло запретное. Под влиянием духа времени - хрущёвская оттепель ещё не окончательно схлынула - я выбрала тему «Элементы сюрреализма в позднем творчестве Булгакова».
Мой научный руководитель, Наталья Ильинична Соколова, была из тех преподавателей, которые тайно сочувствовали новым веяниям. Женщина с короткой стрижкой и всегда ярким шарфом на шее, она напоминала французскую интеллектуалку. Говорили, что в студенческие годы она дружила с Пастернаком и даже хранит его неопубликованные стихи.
- Интересная тема, Соня, - сказала она, пролистав мой план. - Но учтите, Булгаков не входит в список приветствуемых советским литературоведением авторов, а о сюрреализме полагается говорить только в контексте «упаднического буржуазного искусства».
- Я знаю, Наталья Ильинична. Но ведь «Мастер и Маргарита» - это гениальное произведение! Как можно его игнорировать? - горячо возразила я.
Она улыбнулась и протянула мне потрёпанную папку.
- Вот, возьмите. Тут мои заметки о сюрреализме и кое-какие материалы, которые не найдёте в библиотеке. Только никому не показывайте.
В папке оказались машинописные копии статей из зарубежных журналов, чьи-то рукописные конспекты лекций и даже вырезки из западных газет. По сути, это был самиздат - явление опасное в те годы.
Погружение в работу
Работа над курсовой поглотила меня целиком. Я перечитала всего Булгакова, даже его ранние рассказы, изучила доступную критическую литературу. Через знакомых в литературных кругах достала самиздатовский перевод манифеста сюрреалистов Андре Бретона.
Наша комната в общежитии превратилась в филиал библиотеки. Моя соседка Лида только вздыхала, глядя на стопки книг и исписанные листы, которые я разложила повсюду.
- Сонь, ты бы хоть иногда отрывалась от своего Булгакова. Вон, Толик с физмата уже третий раз приглашает тебя в кино.
- Какое кино, Лид! Ты представляешь, я нашла удивительные параллели между полётом Маргариты и техникой автоматического письма у сюрреалистов! - отвечала я, не отрываясь от конспектов.
Каждую неделю я приносила Наталье Ильиничне новые главы. Она читала, делала пометки, иногда спорила со мной, но чаще одобрительно кивала.
- У вас получается смелая работа, Соня. Возможно, слишком смелая для студенческой курсовой, - заметила она однажды. - Но это хорошо. Науке нужны смелые идеи.
К концу апреля курсовая была готова - объёмная, страстная и, как мне тогда казалось, революционная. В ней я доказывала, что Булгаков использовал приёмы сюрреализма не как подражатель западным течениям, а как создатель собственного, уникального художественного метода. Я проводила параллели между его произведениями и картинами Дали, стихами Элюара, театром Арто.
Катастрофа
За неделю до защиты случилась катастрофа - Наталья Ильинична попала в больницу с сердечным приступом. В те дни она работала над монографией о Серебряном веке, почти не спала, перенапряглась. А может быть, как шептались некоторые, это было связано с публикацией «Мастера и Маргариты» в журнале «Москва», которая вызвала нешуточный скандал в литературных кругах.
Как бы то ни было, мой научный руководитель оказалась в больнице, а до защиты оставались считанные дни. Нового руководителя мне не назначили - то ли не было желающих брать такую «подозрительную» тему, то ли просто не хватило времени на формальности.
В результате моя курсовая попала прямо на рассмотрение комиссии, возглавляемой самим деканом - Виктором Степановичем Жуковым. Он был человеком старой закалки - выходцем из крестьянской семьи, фронтовиком, убеждённым хранителем официальной линии в литературоведении. Ходили слухи, что в молодости он писал критические статьи против «безродных космополитов» и лично участвовал в разгроме нескольких «идеологически вредных» литературных объединений.
День защиты я помню, как сейчас. Большая аудитория на третьем этаже, длинный стол, покрытый зелёным сукном, за которым сидели пять преподавателей. В центре - Виктор Степанович, полный мужчина с густыми бровями и пронзительным взглядом. По правую руку от него - Элеонора Марковна Гринберг, специалист по советскому роману, по левую - Анатолий Павлович Лисицын, историк литературы старшего поколения.
Я вышла к доске, разложила свои заметки и начала доклад:
- Творчество Михаила Булгакова представляет собой уникальное явление в советской литературе. В его поздних произведениях, особенно в романе «Мастер и Маргарита», мы находим элементы, которые перекликаются с эстетикой сюрреализма...
Дальше меня слушали не более пяти минут. Виктор Степанович прервал меня после фразы об «автоматическом письме»:
- Подождите, Соня. Вы что, серьёзно считаете, что Булгаков использовал методы, изобретенные декадентствующими буржуазными художниками?
- Я не утверждаю, что он копировал их, - начала объяснять я. - Скорее, он пришёл к схожим приёмам самостоятельно, исходя из собственного художественного видения...
- А как вы объясните антиреалистический характер таких приёмов? - вмешалась Элеонора Марковна. - Ведь это противоречит принципам социалистического реализма!
- Но разве любое произведение советской литературы должно строго следовать принципам соцреализма? - возразила я. - Булгаков использует фантастические элементы, чтобы глубже раскрыть реальность, показать её скрытые противоречия...
Так началась настоящая перекрёстная атака. Виктор Степанович задавал каверзные вопросы, Элеонора Марковна откровенно насмехалась над моими формулировками, Анатолий Павлович качал головой и делал пометки в блокноте. Только двое молодых преподавателей хранили нейтралитет, изредка задавая уточняющие вопросы.
В какой-то момент декан взял мою работу, пролистал её и остановился на странице, где я проводила параллели между полётом Маргариты и идеями французских сюрреалистов о высвобождении подсознания.
- Вы пишете здесь, что «ведьмовство Маргариты символизирует раскрепощение женской сексуальности». Вы считаете такие темы уместными для советской литературоведческой работы?
В аудитории повисла тишина. Я почувствовала, как краснею.
- Я основываюсь на тексте романа. Там есть сцена, где Маргарита...
- Я читал роман, - отрезал декан. - И не нахожу там никакой «сексуальности». Это ваши домыслы, навеянные чтением западных декадентов.
В конце концов Виктор Степанович объявил, что моя работа «идеологически сомнительна» и «методологически безграмотна». Оценка - «неудовлетворительно».
Роковой спор
Я была ошеломлена. Никогда прежде я не получала даже «четвёрок», не то что «двоек»! За всю мою учебную жизнь - от первого класса до третьего курса института - у меня не было ни одной оценки ниже «отлично». И тут - позорный провал на глазах всего курса.
Но обида быстро уступила место гневу. Как он смел так относиться к моей работе, над которой я трудилась месяцами? Как мог отмахнуться от моих аргументов, даже не пытаясь их опровергнуть?
После заседания комиссии я, не задумываясь о последствиях, догнала декана в коридоре.
- Виктор Степанович! - окликнула я его, едва сдерживая дрожь в голосе. - Мне кажется, вы были несправедливы к моей работе.
Он остановился и медленно повернулся ко мне:
- Что вы имеете в виду, Софья Петровна?
- Вы даже не пытались быть объективным! - выпалила я. - Вы просто не принимаете ничего, что выходит за рамки ваших представлений о литературе!
В коридоре стояли студенты, ожидающие своей очереди на защиту. Они замерли, прислушиваясь к нашему разговору. Краем глаза я заметила, как Лида делает мне знаки, призывая остановиться, но остановиться я уже не могла.
Декан смерил меня ледяным взглядом:
- Софья Петровна, советую вам следить за своими словами. Такое поведение недостойно студентки нашего вуза.
- А такое отношение к студенческой работе недостойно учёного! - выпалила я, окончательно теряя самообладание.
В коридоре воцарилась мёртвая тишина. Кто-то из однокурсников, наблюдавших за сценой, охнул. Виктор Степанович побагровел, повернулся и молча ушёл, чеканя шаг своими тяжёлыми ботинками.
Только когда он скрылся за поворотом, я осознала, что натворила. В Советском Союзе 1967 года прямая конфронтация с деканом, да ещё по идеологическим вопросам, могла закончиться очень плохо.
Последствия
Последствия не заставили себя ждать. На следующий день меня вызвали в деканат. Секретарша, пожилая женщина с добрыми глазами, которую все звали просто «тётя Валя», смотрела на меня с нескрываемым сочувствием.
- Софья, милая, что же ты наделала? - вздохнула она, передавая мне бумагу с резолюцией декана.
В распоряжении говорилось, что за «недостойное поведение и идеологическую незрелость» я лишалась стипендии до конца семестра. Но это было ещё не всё. Вопрос о моём дальнейшем пребывании в институте должен был решаться на ближайшем заседании учёного совета.
- Это значит, что меня могут отчислить? - спросила я дрожащим голосом.
- Могут, - кивнула тётя Валя. - Жуков не любит, когда ему перечат. Особенно публично.
Перспектива вылететь из института за полтора года до диплома ужаснула меня. Что я скажу родителям? Они так гордились моими успехами, мама до сих пор хранила все мои похвальные грамоты и благодарности. Отец, фронтовик, мечтал увидеть дочь с высшим образованием. А я всё испортила из-за своей неспособности сдержать эмоции.
Из деканата я вышла как в тумане. В коридоре меня ждала Лида.
- Ну что там? - спросила она.
Я молча показала ей бумагу.
- Кошмар, - выдохнула Лида. - Но может, ещё можно что-то исправить? Пойди к Наталье Ильиничне, расскажи ей всё. Она тебя вытащит.
Разговор с наставницей
В тот же день после занятий я отправилась в больницу к Наталье Ильиничне. Она лежала в кардиологическом отделении на окраине города. Был тёплый майский день, в больничном саду цвела сирень, и её аромат проникал через открытые окна палаты.
Наталья Ильинична выглядела бледной и осунувшейся, но глаза её оставались такими же живыми и проницательными.
- Соня? - удивилась она, увидев меня. - Что случилось?
Я рассказала ей всё: и про защиту, и про стычку с деканом, и про угрозу отчисления. Рассказала сбивчиво, временами срываясь на слёзы, которые безуспешно пыталась сдержать.
Наталья Ильинична слушала молча, только иногда качая головой. Когда я закончила, она тяжело вздохнула и сказала:
- Соня, ты талантлива, но горяча. В нашей системе такое сочетание опасно. Тебе придётся научиться сдерживаться, если ты хочешь в ней выжить.
- Но разве я была не права? - спросила я. - Разве можно так бесцеремонно отвергать новые идеи только потому, что они не вписываются в официальную доктрину?
- Дело не в том, права ты или нет, - мягко ответила она. - Дело в том, как ты отстаиваешь свою правоту. Ты бросила вызов человеку, который не терпит вызовов. В академической среде, особенно сейчас, такие конфликты решаются иначе - тихо, дипломатично, обходными путями.
- Но как мне быть сейчас? - спросила я, едва сдерживая слёзы. - Что делать?
Наталья Ильинична задумалась, глядя в окно на цветущую сирень.
- У тебя есть две недели до заседания совета. Напиши новую курсовую. Выбери максимально безопасную тему, напиши идеологически выдержанную работу. И извинись перед Жуковым.
- Извиниться? - переспросила я с ужасом. - Но я ведь действительно считаю, что он был несправедлив!
- Соня, - Наталья Ильинична взяла меня за руку. - Иногда нужно уступить в малом, чтобы выиграть в большом. Что важнее - твоя гордость или твоё будущее? Если тебя отчислят, ты больше нигде не сможешь получить высшее образование. А если ты извинишься, напишешь приемлемую курсовую и закончишь институт, у тебя будет шанс изменить что-то в нашей науке. Подумай об этом.
Выбор и компромисс
Идея написать «идеологически выдержанную» курсовую показалась мне предательством собственных убеждений. Но альтернатива была ещё хуже - вылететь из института и никогда не получить возможности заниматься любимым делом.
Две недели я почти не спала. Днём ходила на занятия, стараясь не встречаться взглядом с однокурсниками, которые уже знали о моём позоре. А ночами писала новую курсовую - «Образ положительного героя в романе Николая Островского "Как закалялась сталь"».
Тема была избитой, материал - хорошо изученным. Я не сказала в работе ничего нового, но зато цитировала всех нужных теоретиков и выдержала безупречно правильную идеологическую линию. Писать было скучно и противно. Каждое слово давалось с трудом, будто я вытягивала его клещами из собственного сопротивляющегося сознания.
Но самым сложным оказалось извиниться перед деканом. Я трижды пыталась попасть к нему на приём, но секретарша разводила руками: «Виктор Степанович занят».
«Он не хочет меня видеть, - думала я с отчаянием. - Всё кончено, он решил избавиться от меня».
Наконец, через знакомого аспиранта я узнала, что декан каждое утро приходит в институт ровно в 8:30 и выкуривает сигарету во внутреннем дворике, прежде чем подняться в кабинет.
На следующее утро я караулила его у входа. Виктор Степанович появился точно по расписанию, в своём неизменном тёмном костюме, с кожаным портфелем в руке. Увидев меня, он нахмурился, но не прошёл мимо.
- Виктор Степанович, можно с вами поговорить? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.
Он молча кивнул и прошёл во дворик. Там, среди чахлых институтских кустов, он достал пачку «Беломора», закурил и только потом посмотрел на меня.
- Я слушаю вас, Софья Петровна.
- Я хочу извиниться за свою несдержанность, - начала я заготовленную речь. - Это было непростительно с моей стороны. И я хотела бы представить вам новую курсовую работу, если вы позволите.
Я протянула ему папку с работой. Он не спешил её брать, вместо этого затянулся, выпустил дым и впервые посмотрел мне прямо в глаза.
- Знаете, Софья Петровна, в чём ваша проблема? Вы думаете, что мир делится на чёрное и белое. На правых и виноватых. На прогрессивных и ретроградов. Это юношеский максимализм, и он опасен - не только для вас, но и для окружающих.
Я молчала, не зная, что ответить.
- Ваша курсовая была талантливой, - неожиданно продолжил он. - Но безответственной. Вы не думали о последствиях. О том, что будет с вашим научным руководителем, если такая работа выйдет из стен нашего института. О том, что будет с самим институтом, если подобные идеи станут здесь поощряться.
Я растерялась. Таких слов от Виктора Степановича я никак не ожидала.
- Думаете, я не понимаю ценности Булгакова? - усмехнулся он, глядя как-то мимо меня. - Я читал и «Мастера и Маргариту», и «Собачье сердце». Прекрасная литература. Но есть разница между личным мнением и официальной позицией. В моём кабинете висит портрет Ленина, а дома - Чехова. Понимаете разницу?
Я кивнула, всё ещё не до конца понимая, к чему он клонит.
- Принесите свою новую курсовую в деканат, - сказал он, туша сигарету о урну. - И постарайтесь впредь помнить, что любой талант должен сочетаться с ответственностью.
Он забрал папку и ушёл, оставив меня в полном недоумении.
Неожиданный поворот
Учёный совет проголосовал за то, чтобы оставить меня в институте, но с испытательным сроком. Мою новую курсовую Виктор Степанович оценил на «хорошо» - не «отлично», но и не «удовлетворительно».
Жизнь постепенно вошла в прежнее русло. Я продолжала учиться, хотя первое время чувствовала себя неуютно среди однокурсников. Кто-то восхищался моей смелостью, кто-то считал безрассудной, а кто-то просто сторонился - на всякий случай. Лида поддерживала меня как могла, вытаскивала в кино, на танцы в студенческий клуб, знакомила с новыми людьми.
А через полгода, когда Наталья Ильинична вернулась к работе, декан неожиданно предложил мне написать дипломную работу под двойным руководством - её и его собственным. Тема была компромиссной: «Традиции и новаторство в советской прозе 1930-х годов (на примере творчества М. Булгакова и Н. Островского)».
Вначале я не поверила своим ушам. Наталья Ильинична только улыбнулась:
- Я же говорила тебе, Соня, что в жизни всё сложнее, чем кажется. Виктор Степанович - человек системы, но не бездумный служака. У него свои представления о том, как можно двигать науку вперёд, не разрушая основ.
Уроки жизни
Эта история многому меня научила. Я поняла, что мир действительно не делится на чёрное и белое, что за внешним консерватизмом может скрываться сложная человеческая позиция, а за яростным идеализмом - обычная юношеская незрелость.
Я научилась сдерживать свой пыл и выбирать битвы, которые стоят того, чтобы их вести. Эти навыки не раз выручали меня потом, во время работы в школе, особенно в смутные 90-е, когда всё менялось и приходилось лавировать между новыми веяниями и сохранением того ценного, что было в старой системе образования.
А с Виктором Степановичем у нас сложились странные, но уважительные отношения. Под его руководством я написала дипломную работу, которая получила высшую оценку. В ней я сумела сказать многое из того, что хотела, но в более осторожной, взвешенной форме.
Годы спустя, уже после окончания института, я случайно встретила его на конференции по современной литературе. Мы разговорились, и он признался:
- А знаете, Софья Петровна, я ведь храню копию вашей первой курсовой. Иногда перечитываю. В ней действительно было зерно истины.
- Почему же вы тогда так резко её раскритиковали? - спросила я, всё ещё помня горечь того поражения.
- Потому что истине нужно время, чтобы созреть, - ответил он. - И потому что в науке важна не только смелость, но и умение убеждать, не разрушая. Этому я и хотел вас научить.
Позже, уже в конце 80-х, когда начались перемены, и литературоведение освободилось от многих идеологических оков, я с удивлением обнаружила статью Виктора Степановича о сюрреалистических мотивах в творчестве Булгакова, опубликованную в серьезном научном журнале. Он развивал многие идеи, похожие на те, за которые когда-то разгромил мою курсовую.
Тогда я поняла ещё одну важную вещь: иногда нужно не только настойчиво отстаивать свои идеи, но и уметь ждать, когда придёт их время. И главное - не озлобиться, не разочароваться, сохранить веру в то, что тебе дорого, даже если приходится на время отступить.
Эту философию я старалась передать своим ученикам. Особенно когда видела в их глазах тот же пылкий идеализм, который когда-то чуть не стоил мне места в институте и будущей карьеры.