Сумки колотились о ноги, пакет с плюшевым медведем перекосился, а ключи, как назло, нашлись в самом дальнем кармане. Шесть недель на буровой плюс медведь дебильного размера плюс духи от которых Аньке однозначно снесёт башню равно... Серёга скривился. Чёт мутит. Надо меньше есть в поезде.
— Т-а-а-ак, — он дёрнул ручку и толкнул дверь плечом, — Анька! Принимай добытчика, грёбаная тундра еле отпустила!
Прихожая встретила его странной тишиной. Обычно Анька неслась сломя голову, уже с порога виснула на шее, трещала как печатная машинка. А тут — молчок.
— Ань?
Серёга скинул куртку, двинулся дальше по коридору. В ванной — пусто, на кухне — никого. Плита холодная, чайник пустой. Странно.
— Тут есть кто живой или только запиской пообщаемся?! — крикнул и почему-то сразу понял — дома никого.
В гостиной распахнута дверца шкафа — на вешалках пусто, как в сельмаге после поставки. И её фотки нет — той, где она улыбается, как ненормальная, с букетом ромашек. Мурашки поползли по хребту, и Серёга вдруг весь взмок, хотя в квартире было прохладно.
В спальне он застыл, схватившись за косяк. На половине Аньки — голый матрас, а на тумбочке — сложенный пополам лист бумаги. Он смотрел на эту бумажку целую вечность, а в голове крутилось тупое "ну вот, приехали". В животе стало пусто и горячо, как от стопки спирта натощак.
Записку он взял, только разувшись и сев на край кровати, как будто так было правильней.
"Серёж, я всё думала, как тебе сказать... А потом поняла — проще написать. Я ухожу насовсем. Не могу больше жить от вахты до вахты, считая дни, когда ты приедешь, а потом — когда уедешь. Не могу возвращаться в пустую квартиру, где даже запах твой выветрился. Помнишь, говорила, что хочу ребёнка? А ты всё — "подожди", "не время", "сначала квартиру выплатим". Серёж, я устала ждать. Мне тридцать два. Ключи оставила у Маринки. Извини."
Серёга перечитал дважды, и только потом заметил приписку в углу: "PS: Забрала свою половину со счёта. Кота тоже".
Он выдохнул и вдруг рассмеялся. Кота, блин! Забрала кота! А на кой ляд ей этот тощий засранец, который ссал только в её тапки? Серёга смял записку, сунул в карман. Встал, дошел до кухни, распечатал коньяк из дьюти-фри, отхлебнул из горла. В горле запершило, и он закашлялся, как салага.
— Твою мать, Анька, — прохрипел он в пустоту.
Телефон зазвонил, когда уже стемнело. Серёга так и сидел на кухне, пялясь в стену.
— Ну что, приехал? — раздался в трубке голос Лёхи, напарника по вахте. — Небось, уже с женой милуешься? Пива в пятницу?
— Она ушла, — язык словно распух, а губа дёрнулась вверх, как от судороги. — Анька свалила. Забрала свои шмотки и кота этого... как его... Ваську.
— Да ладно! — Лёха на секунду замолчал. — Погодь, сейчас буду. Адрес тот же?
— А ты думал, я тоже переехал? — Серёга снова издал этот странный смех, от которого самому становилось не по себе.
Лёха примчался с двумя бутылками водки и пакетом еды из соседнего магазина. Не раздеваясь, прошёл на кухню, достал стаканы.
— Значит так, — деловито начал он, разливая, — щас накатим, а потом ты мне расскажешь, какая она... женщина нехорошая.
— Она не... — Серёга осёкся. — А хотя да, расскажу.
Они выпили молча. Потом ещё раз.
— Я ей, знаешь, чё вёз? — Серёга вытащил из пакета коробку с духами. — Её любимые. И этого... медведя.
— Игрушку? — Лёха поднял брови. — Она чё, маленькая что ли?
— Да она вечно эти мягкие... фигни собирала. "Мне для настроения". А тут с нашего месторождения медведь прям в тему. Белый. Северный.
— Ты ей серьёзно игрушки возил? — Лёха покрутил пальцем у виска. — Не кольцо там, не серьги...
— Обручалку восемь лет назад подарил, — Серёга мотнул головой. — Других колец не признаёт. Говорила — зачем мне камни, если тебя рядом нет...
Он замолчал, поперхнувшись этой фразой.
— Семь лет за Полярным кругом, — Серёга уставился в стакан. — Знаешь, сколько за это можно поднять? Анька вон, никогда не работала, говорила — зачем, если тебе платят как двоим.
— Она вообще не работала? — протянул Лёха. — Офигеть. Моя вечно мозг выносит, что у неё зарплата копеечная. А твоя чё тогда всё время делала?
— Не знаю, — Серёга потёр переносицу. — Ждала. Ну, прибиралась, готовила, когда я дома был...
— Готовила, когда ты дома был? — Лёха заржал. — То есть пока тебя нет, она чё, не ела?
— Да не, ела конечно... — Серёга вдруг замер. — Дома одна. Шесть недель из восьми. Годами. Бл...
Он резко встал, повело в сторону. Опрокинул стакан, водка разлилась по столу.
— Я позвоню ей!
— Серый, ты опух? — Лёха перехватил его руку с телефоном. — Не позорься. Сейчас напьёмся, а завтра решим, что делать. Нормальная тёлка пусть загуляет, но потом вернётся.
— Она не загуляла, — Серёга вырвал руку. — Она ушла. Ключи у Маринки оставила.
— Ну и пошла она...
— Заткнись! — рявкнул Серёга так, что Лёха поперхнулся. — Просто заткнись, ладно?
Когда за Лёхой закрылась дверь, Серёга долго стоял у входа, прижавшись лбом к дверному косяку. Потом вернулся на кухню, смял пустые бутылки и швырнул в мусорку. Тошнило — не от водки, а от мыслей, которые теперь роились в башке.
Он открыл холодильник — пусто, только пара просроченных йогуртов. На магнитной доске — старый список покупок Анькиным почерком, где каждая буква как будто танцует. Этот список он знал наизусть — видел перед каждым отъездом.
Серёга сел за стол и закрыл глаза. Вспомнил, как Анька плакала, когда провожала его в первый раз. Как потом научилась не плакать, только крепче обнимала. Как уже не приезжала на вокзал — просто собирала сумку, готовила в дорогу бутерброды и целовала на пороге. "Будто не на полтора месяца провожаю, а до вечера", — подумал он тогда. И радовался ещё, что без соплей обходится.
Телефон снова зазвонил, Серёга вздрогнул. На экране высветилось "Маринка". Соседка, Анькина подруга.
— Она у меня не ночует, если ты об этом, — с ходу начала Маринка. — Просто ключи оставила.
— А где она?
— Не знаю, — отрезала Маринка. — Но знаю, что ключи просила отдать тебе и больше ничего не говорить. Только я вот чё скажу — ты хоть раз думал, каково ей тут одной?
— Слушай, я...
— Нет, это ты послушай! Она тебя шесть лет ждёт. Шесть лет! От звонка до звонка живёт! А знаешь, что делала, пока ты там вкалывал за полярным кругом?
— Что? — сердце Серёги пропустило удар.
— Училась на бухгалтера! Втихаря! Чтоб тебя порадовать, когда корочки получит! Чтоб деньги в семью приносить! А ты, — Маринка всхлипнула, — вечно "подожди", "не время сейчас"... Она решила ребёнка завести, а ты чё? "Денег нет"?! У тебя, с твоей-то зарплатой?!
— Я не для себя копил, — выдавил Серёга.
— А для кого?! Для новой семьи, которую без Аньки заведёшь?!
Маринка бросила трубку, а Серёга так и сидел, слушая короткие гудки. Потом медленно поднялся и пошёл в спальню. Его половина кровати была нетронутой — заправленной, с подушкой, взбитой как Анька любила. Серёга сел на краешек и внезапно понял — шкафы-то только с её стороны пустые. А его одежда висела на месте. В шкафу, в гостиной — его вещи не тронуты. Она оставила ему дом как был — просто убрала себя из него.
"Ушла, а не выгнала", — пронеслось в голове. И от этой мысли в груди что-то сжалось и закрутилось так, что воздуха не хватило. Серёга открыл верхний ящик тумбочки — там под старыми квитанциями лежала их первая совместная фотография. Они на море, загорелые, счастливые, у Аньки в волосах тот дурацкий ободок с ушами. Она тогда сказала: "Я как Минни-Маус, а ты мой Микки". А он заржал: "Я твой Чебурашка, судя по ушам".
Серёга поднял фотографию и замер. Под ней — черно-белое изображение, размытое, странной формы, с какими-то цифрами внизу. Он перевернул — почерк Аньки: "12 недель. Жаль, что ты этого не увидишь".
Ноги стали ватными, и Серёга медленно сполз на пол, прижимая снимок к груди. Ультразвук. Ребёнок. А он даже не догадывался.
— Да что ж ты... — прошептал он, не в силах закончить фразу.
Он просидел так почти час, потом вдруг вскочил и начал рыться в шкафах, полках, ящиках — что угодно, любая зацепка. Перерыл всё — и нашёл в прикроватной тумбочке чек из женской консультации. Три дня назад. Адрес — на другом конце города.
Уже в такси он вспомнил, как Анька просила его взять отпуск на лето. "Хочу просто побыть с тобой два месяца. Каждый день". А он отмахнулся — на лето запланирована пересменка, будет больше денег.
— Быстрее можно? — Серёга нервно постукивал по сиденью. — Доплачу.
Клиника оказалась закрыта. Конечно, два часа ночи, какой идиот попрётся в женскую консультацию в такое время? Серёга пнул дверь и сел на ступеньки. Холодно, из куртки только лёгкая ветровка.
— Чё, не пускают? — раздался голос.
Серёга поднял голову. Охранник, пожилой мужик с пузцом, курил у входа.
— Мне бы узнать... тут женщина наблюдается, — начал Серёга.
— Я те чё, справочное бюро? — хмыкнул охранник. — Жену потерял?
— Жену, — кивнул Серёга. — И ребёнка.
Охранник затянулся, пристально глядя на него.
— Беда у тебя, видать, мужик. На вот, — он протянул пачку, — курни.
Серёга взял сигарету, хотя бросил ещё три года назад. Руки тряслись.
— Знаешь, — вдруг сказал охранник, — если она правда беременная, то скорее всего к Марь Иванне ходит, на третий этаж. А Марь Иванна завтра с утра принимает.
Серёга поднял на него глаза:
— Спасибо.
— Не за что, — охранник затушил окурок. — Только учти — если баба решила уйти с прицепом, значит, накипело. Словами тут не отделаешься.
Серёга кивнул. Накипело. Шесть лет накипало, а он и не видел. Думал — всё нормально, она привыкла. Он вдруг вспомнил, как год назад Анька сказала: "Знаешь, у моей подруги муж каждый день домой приходит. Каждый. День." А он отшутился: "Бедолага, видать, копейки получает".
Утром Серёга был первым в очереди к "Марь Иванне". Доктор, сухая женщина с усталыми глазами, оглядела его с ног до головы:
— Вы ко мне?
— Да, — Серёга сжал кулаки. — Моя жена Анна Сергеева у вас наблюдается. Беременная.
Врач прищурилась:
— Вы её муж?
— Да.
— Интересно, — врач усмехнулась. — Она сказала, что отец ребёнка не в курсе и знать не хочет.
— Неправда! — вырвалось у Серёги. — Я просто... не знал. Пожалуйста, скажите, где она? Мне нужно с ней поговорить.
— Я не имею права...
— Умоляю! — Серёга вдруг упал на колени прямо в коридоре. Колено прострелило болью — старая травма. — У меня ничего больше нет. Только она. И ребёнок. Наш ребёнок.
Врач молчала, разглядывая его. Потом вздохнула:
— Встаньте, что вы как мальчишка... Она у сестры. В Ижевске. Сегодня уезжала. Сказала, будет наблюдаться там. Теперь идите.
— Спасибо! — Серёга вскочил, поцеловал опешившей врачу руку и выбежал.
Поезд в Ижевск был только вечером. Серёга метался по квартире, собирая вещи, потом застыл посреди комнаты. А что он скажет? "Прости"? "Вернись"? Как будто этого хватит.
Он сел за стол, достал чистый лист. Начал писать — скомкал, начал снова. Наконец, просто написал: "Я не умею быть рядом, только обещать. Но я научусь. Клянусь". Сложил, сунул в конверт.
На вокзале он вдруг заметил знакомую фигуру — она стояла у газетного киоска, в своем любимом синем пальто. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Он рванул через зал, расталкивая людей.
— Анька!
Она обернулась. Глаза покраснели, под ними — круги. Рука машинально легла на живот — защитным жестом.
— Ты... — она запнулась. — Как узнал?
— Это неважно, — Серёга задыхался. — Я всё понял. Я идиот. Я...
Она отступила на шаг:
— Что именно ты понял?
— Что я потерял тебя, — он протянул руку, но не решился дотронуться. — Шесть лет жил как будто один, просто иногда заезжал к тебе в гости, в твою жизнь. А ты... ты была дома одна. Всё время.
— И что теперь?
— Мне страшно, — честно сказал Серёга. — Я не знаю, как это — быть рядом каждый день. Но я хочу научиться. Я уволился утром. Больше никаких вахт.
Анька смотрела недоверчиво:
— Уволился? С буровой?
— Да. Коваль сказал, в банке есть место охранника. Не денежно, конечно, но...
— Но ты будешь приходить домой, — тихо закончила она.
— Каждый день, — кивнул Серёга. И добавил: — К вам. К тебе и... к нему. Или к ней. Можно?
Её глаза наполнились слезами, и Серёга впервые увидел, какие у неё стали тонкие, прозрачные пальцы. Заметил веснушки, которых раньше не было. Родинку под левым ухом, которую не видел никогда — волосы всегда закрывали. А ведь у его матери такая же родинка, в том же месте.
— Поехали домой, — сказал он тихо. — Я научусь быть дома. И больше никаких "подожди".
— Серёж, — Анька всхлипнула, — эти шесть лет... я так больше не смогу. Лучше никак, чем так.
— Никогда больше не будет "так", — он наконец решился и взял её за руку. Ладонь была холодной. — Я обещаю.
— Ты всегда обещаешь, — она попыталась улыбнуться сквозь слёзы.
— Я никогда не обещал быть рядом, — Серёга осторожно притянул её к себе. — Но сейчас обещаю. Можно?
Она не ответила, просто уткнулась ему в плечо. Как раньше — когда он уезжал. Только теперь он не уезжал. Он возвращался домой. По-настоящему.