Лето 2007 года пахло жареным асфальтом и спелой черемухой. Мне было шесть с половиной, и весь наш двор в старом спальном районе казался огромной вселенной — с высоченными тополями, треснувшими качелями и таинственным лугом за гаражами, куда мама запрещала ходить одной.
Папин "Зенит" жил на верхней полке шкафа, в черном кожаном футляре, пахнущем чем-то взрослым и важным. Он строго-настрого запрещал его трогать: "Это не игрушка, Олеська!". Но в тот день, когда родители ушли на рынок, оставив меня с бабушкой (которая благополучно уснула с вязанием на диване), я совершила свое первое преступление.
Стул скрипел ужасно, когда я карабкалась за заветным футляром. Фотоаппарат оказался тяжелее, чем я думала — холодный металл буквально впивался в пальцы. Я помнила, как папа заряжает пленку, и с серьезным видом повторила все движения: открыла заднюю крышку, вставила катушку (как потом выяснилось — папину последнюю, дорогущую пленку "Кодак"), и щелкнула затвором. Звук был волшебным — как будто где-то внутри аппарата жил крошечный кузнечик.
Три дня я тайком фотографировала свой мир:
- Ромашки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте
- Полосатую бабочку на подоконнике (она улетела как раз когда я нажимала кнопку)
- Нашего кота Барсика, недовольно прищурившегося на солнце
- Даже собственную ногу в сандалике — случайно, когда пыталась сфотографировать себя в отражении лужи
Пленка закончилась внезапно — катушка перестала крутиться. Я с ужасом вспомнила, что не знаю, как ее перемотать обратно.
Пришлось ставить аппарат на место как есть — с открытой крышкой и высунутым язычком пленки.
Разоблачение случилось через неделю. Папа собрался на рыбалку и полез за своим "Зенитом". Я замерла за дверью, чувствуя, как холодеют ладошки.
— Олеська! — прогремел его голос.
Я вошла, готовая к самому страшному наказанию. Но папа сидел на диване с какой-то коробочкой в руках и... улыбался?
— Это ты снимала?
В коробке лежали фотографии. Настоящие, пахнущие химией. Мои кривые, пересвеченные, но такие живые кадры.
— Бабочка не получилась, — пробормотала я, разглядывая снимок, где было только размытое пятно.
— Зато твои ромашки — просто космос! — папа вдруг рассмеялся и достал из-за спины маленькую картонную коробку. — С семилетием, дочка.
В ней лежал "Смена-8М" — простенький пластиковый фотоаппарат, но для меня он был драгоценнее всех "Зенитов" мира.
— Теперь будешь снимать на свой, а мой не трогать, договорились?
Я кивнула, уже прижимая к груди подарок. В тот вечер я сфотографировала папины рабочие ботинки у порога, бабушкины очки на газете и закат за нашими гаражами. Все три кадра оказались перекошенными и смазанными. Но папа повесил их на холодильник, где они висели потом все мое детство.