«Папа умер в субботу» Реж. З.Абдрахманова
Имеет ли для мусульман значение тот факт, что папа умер именно в субботу, я понятия не имею. Возможно, в этом есть некая символика, но режиссер для непосвященных в тонкости мусульманской жизни ее никак не раскрывает. Важнее то, что папа умер в родном ауле не так далеко от Алма- Аты. Что на похороны съезжается родня. Что рядом с телом оказываются сразу три жены (понятно, что две из них бывшие), дети от двух браков, сестра, зять, бабушка, племянники, дальняя родня и соседи. Что бабушки аула со знанием дела с утра до ночи профессионально рыдают рядом с покойником. Что во дворе в огромном котле варится поминальный суп, а в казане в промышленном количестве жарятся боурсаки. Что из Москвы приезжает на похороны дочь Айко. Она для семьи отрезанный ломоть. Все остальные на виду, на связи. У Айко иная, столичная жизнь. К тому же еще и зарубежная.
Корни и крона - первое, что приходит в голову. Вот сейчас космополитические столичные замашки вступят в конфликт с глубинными укладом и привычками. И правда, вступают. Но без нерва и гнева. Так : платок надень, руки вымой, сестре помоги. Все это без страсти и накала. Скорее нытьё, чем жесткие требования. Режиссер Зака Абдрахманова не лукавит. Время иное. Никто уж и не помнит, почему капюшон на голове не может заменить платок. Так не принято - и всё тут. Обряды потеряли смысл. Остался только след от смысла, который всеми забыт. Но даже обессмысленные правила держат как якорь.
Абьюзерство и покорность. В поминальных посиделках выясняется : три жены - не от сердечной страсти покойного. Не он ветреник: от его тяжелой руки две жены бежали куда глаза глядят. И все-таки, "что-то в нем было"- это признаётся всеми родственниками и даже обиженными жёнами. Третья, законная вдова Венера, по всей видимости, идеал для такого мужа. Символ покорности, тихости, скромности. От золовки ей достается за все : шторы не подшила, стулья не расставила, неряха каких поискать. Местную Венеру здесь третируют с большим вкусом, интересом и страстью, чем уехавшую Айко. Все это принимается без возражений и дискуссий. Даже в вечере воспоминаний о буйстве покойного Венера участия не принимает, своего лыка в общую строку не вставит. Ее безропотность не от слабости характера. От любви. Все готова стерпеть, все проглотить, лишь бы старшую дочь Куку не задевали. У девочки переходный возраст. В антураже разговоров о буйном нраве отца и раскрепощенности столичной сводной сестры, Кука на грани нервного срыва. Плод любви тирана и жертвы, да еще и в сложный девичий период - комок нервов. Естественно, вся эта неуправляемая негативная энергия выплескивается на Айко. С ней делится комната, стол, полка с детскими игрушками, на которой встречаются плюшевые медведи и зайцы , принадлежащие и старшей. и младшей. И, если с отцом все понятно, то в паре Айко-Кука, поди догадайся, кто тиран, а кто жертва. Обе сестры с одинаковым удовольствием пытаются манипулировать друг другом. Только без успеха. И на этой ветке- тишина. Женщины, отважившиеся на разрыв с мужем-забиякой, сильно счастливыми не выглядят. Венера тоже далека от радостей жизни. Кука вся в подростковом бунте, бессмысленном и беспощадном. Айко, если и догадывается, зачем приехала, то понятия не имеет, зачем осталась дольше предписанных правилами приличия трёх дней. Абьюзеры - все, кроме Венеры. Жертвы - вообще все, без исключения.
Горнее и земное. Мусульманский обряд прощания с покойным - один из гвоздевых эпизодов картины. Обращение муллы к собравшимся с вопросом : не должен ли кому покойный и не должны ли наследники выплатить эти долги, ошарашивает своей прагматичностью. Вот так, чтобы прямо перед усопшим про невыплаченные долги? Но это - фундамент жизни. И тут же, другая мысль : а что если этот деспот успел наделать долгов, кто за них должен платить : битые жены? Обошлось : материальных претензий к покойному никто не высказал. Следующее обращение интереснее : все собрашвиеся проводить умершего в последний путь должны вслух и при всех сказать, что они прощают все обиды ушедшему. Конечно, все простили. А вечером на кухне обсуждение обид продолжилось. Такова жизнь. И фильм, не педалируя и эту тему, ее просто отмечает.
Маскулинное и феминное. Здесь остаётся только восхититься как молодая сценаристка и режиссер- дебютант разделалась с модной и уже осточертевшей феминистиской проблематикой. Да, мужские персонажи здесь либо на обочине сюжета, либо вообще померли, как папа. Это- женское кино с обилием главных женских ролей. Причем, во всех ипостасях. И хранительницы очага, и домашние диктаторши,и подростки в процессе бунта, и древняя бабушка, для которой вопросы вечности актуальнее сиюминутных житейских. Женщины без мужчин. Мужчины бьют, соблазняют и бросают, что-то глупое вякают из-под надежного женского каблука, совершают привычный, пустой намаз, короче, портят жизнь. Это- в тренде. Категорически не в тренде то, что при таких женщинах на других мужчин и рассчитывать глупо. И опять все тихо и приглушленно. Не бунт, не взрыв, не гнев. Просто сейчас это вот так. И вообще, папа умер в субботу.
Художественный инструментарий Заки Абдрахмановой из арсенала Венеры. Скромно, неброско, никаких аттракционов ни в монтаже, ни в сюжетосложении. Один яркий и нестандартный приём оставила в этой картине себе режиссёр. Айко работает художником-гримёром в российской кинопромышленности. Фактически , завод. Только на конвейере - не автомашины, а человеческие лица. В день выноса тела отца на лице Айко появляются две, едва заметные слезинки. Не сразу догадываешься, что это - грим. Когда чувства давно запрятаны далеко, они рисуются мёртвым гримом на живых щеках. Жёны одноклассников на вечере встрече спросят : сможет ли Айко и их загримировать как звезд. Ответом будет молчание. И в этом - ключ к картине. Мастерица замазывать морщины, прятать рубцы ударов судьбы, она уже не умеет плакать на людях, только в одиночестве. А для окружающих : пожалуйста, две слезинки на щеке. В финале мы застанем Айко вернувшейся в Москву и приступившией к своей работе. В этот момент она гримом рисует актеру рану на голове. Раны тоже можно нарисовать. Тонко.
В минуты, когда все летит вверх тормашками, Айко, как мантру читает одну и ту же молитву : "Я - супергерой, я - супергерой, я-супергерой". Ей же она научит и сестрицу Куку. И только Венера скажет своей племяннице : "Ты - не супергерой, а волк-людоед. Точнее, еще волчок". И морду волчка , вероятно, можно загримировать под собаку - болонку. Но только кусаться она будет как настоящий волк. Не потому, что дурно воспитана или ген агрессии силен. А потому, что в жизнь сейчас в массе приходят такие волчки. Они этой жизнью востребованы, они в ней могут преуспеть. Волчки, которые кусаются не по злобе, а по природе. Их так научили. Папы. Которые уже умерли. В субботу.