Поскольку первое посленовогоднее УЗИ, проведенное 11 января, показало, что в 29 недель малыш весит уже 1024 грамма, а это очень приличный вес, еще через неделю, в полные 30 недель, мне начали предлагать родоразрешение.
На плановом осмотре в процедурном кабинете заведующая отделением Татьяна Георгиевна, осматривая меня, сказала, вздохнув:
– Я бы на вашем месте родоразрешилась.
На это моя доктор Анна Владимировна ответила, что я заключила договор на индивидуальные роды с дежурной бригадой. Заведующая удивилась:
– А зачем вам рожать платно, вы думаете, мы бесплатно сделаем хуже? Вы думаете, мы делаем разницу между платно и бесплатно?
В воздухе повисла неудобная пауза. Вступать в рассуждения, лежа на осмотре в гинекологическом кресле, было не очень удобно, и я молчала.
Наверное, врачи, глядя на мое в принципе спокойное поведение, не понимали, что эмоционально я сильно истощена и просто хочу платную отдельную палату в послеродовом периоде. Поэтому и выбрала платный вариант родов, а вовсе не потому, что не доверяю им. Во врачах я была уверена и даже не сомневалась, что они сделают все на высшем уровне. За три месяца лечения и сохранения беременности я увидела, попадая из родильного в дородовое и обратно, как устроена работа института, что врачи института работают как большой единый слаженный организм, как команда. Все отделения взаимодействуют между собой, все пациенты под контролем и в надежных руках.
На самом деле, за несколько дней до этого разговора я узнала, что после родов платную палату на послеродовом можно взять только в том случае, если рожаешь платно, таковы правила института. Нервы у меня были на пределе после трех месяцев борьбы, кровотечений, капельниц, бессонных ночей и постоянного страха потерять ребенка из-за угрозы выкидыша. Да и потом, я понимала, что ребенка после операции мне отдадут не сразу, если вообще отдадут, а не увезут в детскую больницу. И оказаться после родов в бесплатной многоместной палате с другими мамочками, которые будут с детьми, для меня было бы слишком…
Поэтому после родов мне хотелось двухместную, а лучше одноместную палату, чтобы не было лишних расспросов и никто меня не беспокоил. К тому же до декрета я успела неплохо заработать. У мужа тоже были сбережения, он оплачивал все три месяца сохранения. Радовался, что будет сын.
Я промолчала, выразив тем самым желание протянуть еще немного. «Вот если бы 32 недели – это ровно 7 месяцев», – думала я и молчала.
Анна Владимировна, моя лечащая доктор, которая присутствовала на этом осмотре, тоже промолчала. Она помогла мне выбраться из кресла, и я поплелась в свою палату сохраняться дальше.
Не спеша я шла по коридору, это был невероятно солнечный морозный январский день, и солнце, попадая в большие окна в коридоре, наполняло все огромное пространство ярким светом, на потолке играли блики от старинных светильников, было непривычно светло и ярко, даже не верилось, что за окном все еще зима…
Анна Владимировна заглянула в палату, она ничего не говорила больше про родоразрешение, зато немного рассказала про тактику дальнейшего лечения, какие препараты добавила и как их принимать. Не знаю почему, но именно с того дня я уже была морально готова к родам, теперь они бы хоть и считались преждевременными, но были бы не столь травматичными для ребенка и меня.
На следующее утро в половине восьмого в палату как обычно вошла дежурная акушерка. Сама я по-прежнему не выходила на пост, как все девочки: у меня продолжался постельный режим.
– Все, что ты могла, для ребенка ты сделала, дальше работа врачей, – сказала мне Ольга Викторовна.
Да, 30 недель – тот долгожданный срок, до которого мне так желали дотянуть врачи родильного отделения, когда я попадала к ним с отслойкой в 23 и 25 недель. К этому сроку я находилась на сохранении почти два месяца, с малышом было все в порядке, УЗИ и КТГ это подтверждали, и мы сохранялись дальше, сколько получится, хотя ждали третью отслойку.
Но я не торопилась родоразрешаться, решила долежать, сколько получится, хотела, чтобы ребенок провел внутри меня как можно больше времени. Я продолжала соблюдать рекомендованный постельный режим, продолжала лечение.
Однако душу мою терзало противоречие – с одной стороны, мне нужно было сохранить малыша и родить на каком-то более-менее приличном сроке, с другой, я неимоверно хотела домой – очень скучала по маленькой дочке. Мне нельзя было выходить за пределы отделения и ходить по институту. А детей до 14 лет не пускают в отделение. И вот, помню, в один из вечеров лежу и смотрю в приоткрытую дверь палаты и вдруг совершенно отчетливо слышу из коридора тонкий детский голос:
– Мама, вот этот пакет возьми.
– Тише, тише, – шикнул в ответ женский голос.
Мимо пробежал мальчик лет восьми, а за ним быстрым шагом прошла женщина.
«Как же их пропустили?»– мелькнуло у меня в голове. Вечер, в отделении персонала немного, вот им и удалось проскользнуть. Вышли они, видимо, через другой вход в отделение, потому что больше мимо моей двери они не проходили.
А мне вспомнился такой эпизод из моего раннего детства, когда мне было года четыре, эпизод из прошлого, от которого мне всегда на душе становится тепло и спокойно.
Пусть нет давно той страны, в которой я родилась, и очень давно нет папы, но я снова и снова вспоминаю солнечное воскресное утро дома на старой квартире. Когда мама и папа уже встали и пьют кофе на кухне, а я проснулась чуть позже и прыгаю по огромной родительской кровати под песню Софии Ротару «Дикие лебеди» и ощущаю абсолютное счастье. Вдруг в дверном проеме появляются родители, они улыбаются мне, не ругают за прыжки и разворошенную постель. Я спрыгиваю и бегу к ним, мы обнимаемся.
Сколько бы ни прошло лет, это утро, возникая в памяти, неимоверно согревает и успокаивает меня в самые трудные минуты жизни.
«Если беременность удастся сохранить, – подумала я тогда.– Если больше не будет отслоек и кровотечений, я тоже буду позволять своему сыну небольшие шалости, воспоминания о которых потом так согревают в огромной взрослой жизни, полной трудностей и проблем».
историю полностью читайте на Литрес
