Святые мамонцы
Каждое утро Ефрем просыпался под звон монет в церковной кружке, потягивался, отрыгивал вчерашнюю утку с черносливом и шёл спасать души. А точнее — выжимать из них последние гроши. В приходе у отца Ефрема дела шли как по маслу. А масло, между прочим, было исключительно сливочное, топлёное, отборное — на жертвенник Господу, так сказать, в виде десятины с прихожан.
Батюшка Ефрем был мужчина видный: щёки — как два спелых арбуза, живот — будто кадило на пасхальной службе, покачивается плавно, с достоинством. И борода — ну просто ковёр персидский, в три яруса. Глаза, правда, маленькие, хитрые, но это не страшно — народ любит, когда поп выглядит солидно.
Каждое воскресенье Ефрем выкатывался на амвон и, крестясь, начинал:
— «Братья и сестры! Жизнь наша — юдоль скорби, но Господь милостив! Он видит ваши труды и воздаст вам… А пока — несите, дети мои, несите кто сколько может! Ибо сказано: легче верблюду пройти сквозь игольные уши, чем богатому войти в Царствие Небесное… Так давайте же поможем богатым облегчить их ношу!»
И народ нёс. Нёс, потому что боялся. Боялся, что если не понесёт — то либо урожай сгниёт, либо корова сдохнет, либо ребёнок в школу не поступит. А батюшка тем временем складывал пожертвования в мешок, вздыхал о греховности мира и шёл трапезничать.
Трапеза у Ефрема была святым делом. На столе — осетрина, икра, окорок под хреном, пироги с визигой, водочка настоянная на золотом корне.
— «Пост, говорите? — хмыкал он, отрезая себе кусок сала. — А вы в Евангелии читали, где сказано, что апостолы рыбу ели? Рыбу! Значит, и нам можно. А мясо… Ну, мясо — это уже как бы символически…»
Дьякон Анатолий, худой как щепка, сидел в углу и грыз сухую краюху.
— «Батюшка, а мне когда жрать-то?»
— «После смерти, Анатолий, после смерти! — улыбался Ефрем, заливая в рот стопку. — Там тебе и манна небесная, и агнцы запечённые и вино Каны Галилейской… А пока потерпи, смиряй плоть!… спасай душу!»
Вечером, подсчитав выручку, батюшка звонил куму-автослесарю:
— «Слушай, Петрович, ну когда ты мою «Тойоту» починишь? А? Какой ещё двигатель? Да положи ты туда иконку, окропи святой водой — и поедет!»
А наутро снова шёл в храм — кадить, крестить и убеждать паству, что счастье не в деньгах… а в их количестве.