День выдался хмурым и ветреным. Я стояла во дворе детского дома под Питером, прижимая к себе камеру, пытаясь укрыться от пронизывающего октябрьского ветра. Листья жёлто-багряного цвета кружились в воздухе, падая на выщербленный асфальт. Здание за моей спиной — сталинка с облупившейся краской, высокими потолками и вечно скрипящими дверями — выглядело мрачновато, но по-своему уютно.
Мне заказали съёмку выпускников — ребят 16-17 лет, которые через пару месяцев покинут эти стены. Они кучковались у крыльца, перешёптывались, смеялись. Пятнадцать пар глаз, в которых читалась смесь страха перед будущим и детской беззаботности.
— Ну что, гремлины, давайте покажите, какие вы крутые!
— по доброму крикнула я, наводя объектив.
Сначала стеснялись. Потом разошлись. Особенно когда Витька — рыжий дылда с веснушками — начал корчить рожи. Я ловила моменты: вот Катя, вся в чёрном, курит в сторонке, задумчиво щурясь от дыма. Вот малыш Серёжа (его все так звали, хотя ему уже 16) пытается завязать галстук, и у него безнадёжно не получается.
А потом... Потом они запели.
— "Стою на полустаночке, в кармане мой документ..."
Голоса сначала робкие, потом громче. Даже воспитательница, строгая тётя Люда, присоединилась. Я опустила камеру, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Они пели "Седую ночь" — гимн всех детдомовских, песню о дорогах, которые никогда не заканчиваются.
В этот момент я увидела его. Алёша. Самый тихий из всех. Стоял чуть в стороне, не пел, только смотрел на меня. Взгляд взрослее, чем должен быть у семнадцатилетнего.
После съёмки он подошёл, когда я складывала оборудование.
— Олеся, можно тебя на минуту?
Мы вышли во двор. Вечерело, фонари зажглись — жёлтые пятна в промозглой тьме.
— Я...
— он крутил в руках какой-то болтик,
— когда уеду, можно будет тебе писать?
Я замерла. Ветер трепал его чёлку, слишком длинную для парня. Где-то в груди ёкнуло.
— Алёш...
— начала я.
— Я знаю,
— он резко поднял голову,
— мне семнадцать. Ты говорила, что тебе двадцать пять. Но я...
— Но ты ещё даже паспорт получил как будто только вчера,
— мягко сказала я, пряча улыбку.
Он покраснел до корней волос. В этот момент из окна крикнули:
"Алёха, иди котлеты жрут без тебя!"
Мы рассмеялись оба.
— Пиши, конечно,
— сказала я, когда он уже отходил.
— Про котлеты рассказывай. И про учёбу.
Он обернулся, кивнул. А я села в машину и долго сидела, глядя на огонёк в окне столовой, где они все сейчас сидели за своим последним общим ужином.
В зеркале заднего вида мелькнуло моё отражение — тушь немного размазалась. Или это просто дождь начался?
P.S. Алёша действительно написал. Через полгода. Рассказал, что поступил в колледж на сварщика. Я отправила ему в ответ фото — то самое, где они все поют. А на обратной стороне написала:
"Когда эта фотография в твоём в кармане — все дороги твои!".