ГЛАВА 15. СНОВА В ЧАСТЬ.
На вокзале в ресторане были сигареты «Союз» и «Апполон». Это было счастьем. В учебке можно было купить в лучшем случае «Столичные», а это такая отрава, после третьей начинало тошнить, дым не лез в горло. Дома всегда курил «Космос». «Моршанский» и «Кишиневский» были хорошими, а вот «Погар» — тоже противными.
«Космос» я считал самыми лучшими сигаретами, стоили они семьдесят копеек, и их иногда можно было достать. Мама брала мне их блоком, сразу десять пачек.
Стоил «Союз» и «Апполон» целый рубль, но я взял аж три пачки, хотел насладиться тишиной и куревом. Пацанам купил по пачке «Севера», взял даже Нестеру. Моя злость на него куда-то улетучилась. К тому же на вокзале он при всех просил прощение и говорил, что был неправ.
Водка в ресторане была, так называемая «Андроповка» с зелёной этикеткой, появилась перед моим уходом и стоила дешевле «Пшеничной». Но самая крутая была, конечно, «Сибирская», она пахла хвоей.
Немного подумав, взял две бутылки и кучу вокзальной снеди, коржиков да булочек с котлетой.
Отходя от стойки, понял: я больше не хочу есть. Точнее, вид еды оставляет меня равнодушным, а уж мысли про нее меня давно не мучили.
Я рассовав курево по карманам, водку спрятал за пояс, а снедь нес в бумажном кульке. Их делали из плотной бумаги, которая стояла большим рулоном в каждом магазине.
На этот раз едем все в одном плацкарте. Потихоньку разливаем водку под столиком. Прапорщик ушел в вагон-ресторан, наверное, пропивать наши командировочные.
Пью первый раз после начала службы.
Две бутылки на четверых — самое то. Незаметно и достаточно для лёгкого кайфа.
Вставляет сразу, наливаем по полстакана, не сюсюкаем, не хотим рисоваться.
Все хорошо, я почти счастлив. Отслужу и вернусь, впереди целая жизнь.
Пашка предлагает вывести Нестера в тамбур и набить морду.
Мне его не жаль, но что-то удерживает.
— Пойдем покурим, — говорит он ему и подмигивает мне.
Достаю «Союз Апполон», и всех угощаю. Проходящий рядом пьяненький мужик тоже просит хорошенькую.
Выходим, Пашка сразу бьёт Нестера в лицо.
Правильно, тут разговоры неуместны, все всё понимают. Тот зажимается. Неожиданно Шилягин бьёт его ногой, а ведь он его не доставал. Я пинаю один раз его в мягкое место.
— Простите, пацаны, — Нестеру страшно. Подхожу к двери вагона и дёргаю за ручку.
— Тащите его сюда, сейчас выкинем.
Он падает на колени и закрывает голову руками. Пашка курит, Шиляга же дубасит его ногами, но не сильно, больше для острастки.
Из тамбура выходит мужик, тот, что спрашивал курить.
— За что вы его?
Объясняю, он начинает рассказывать за понятия.
Это тюремные законы, но тогда мне казалось, что он их просто выдумывает для понта.
Нестер уходит умываться в туалет.
А мы слушаем ликбез о том, что можно, а чего нельзя.
Усваиваю главное: нельзя прогибаться, один раз уже чмошник и не отмоешься, нет оправдания.
Лучше сдохнуть, чем так жить, самое главное — не бояться и быть готовым умереть. Я пока не готов, но под воздействием водки уверен: сдохну, но не прогнусь, вцеплюсь зубами в глотку перед смертью.
Снова становится страшно, впереди неизвестность, где тебя будут бить, а тебе нельзя сдаваться.
Сделай заточку и режь, — учит мужик, — отсидишь и вернешься. В тюрьме беспредела нет.
Мне не охота в тюрьму, не охота никого резать.
Или вскрой себе вены, отправят на дурку.
Это была полезная информация, теперь я знал, что делать в крайнем случае.
Возвращаемся в плацкарт, мужик с нами, мы ему тоже наливаем. Приходит Нестер, у него слегка разбита губа и грязный рукав, ничего страшного.
Одно место свободно. Вскоре по проходу протискивается шустрая женщина в очках. Ее полка верхняя над головой прапорщика.
Она здоровается и начинает стелить постель, вспоминаю, как четыре месяца назад не умел этого делать, теперь могу показывать мастер-класс.
Женщина садится за столик и достает какие-то листы, напечатанные на машинке, и начинает читать.
Странно, обычно все кидаются есть курицу.
Сажусь рядом.
— Извините, а что вы читаете? Она близоруко смотрит на меня.
— Это самиздат.
Что?
Книга, которую нельзя печатать, вспоминаю, слышал о таких в «Голосе свободной
–Можно посмотреть? - несмело спрашиваю. Она протягивает кипу листов.
–Это Гроссман.
–Кто?
–Писатель, он написал «Сталинград», но здесь его не стали печатать, вышло там. Вы читали Солженицына?
Вспоминаю: слышал такую фамилию, его читали на коротких волнах под звуки глушилок, и я мало чего понял.
–Как вы к этому относитесь?
–К чему?
–К коммунизму.
–Странный вопрос.
Коммунизм — это будущее всего человечества. При коммунизме никто не будет работать.
Она смеётся: никто не будет работать тогда, когда производственные отношения выйдут на другой уровень, коммунизм ни при чем.
Я не понимаю ее. Мы же в детстве создали организацию, которая должна была захватить власть в стране, а потом, через мировую войну, весь мир. Чтобы построить коммунизм на всей земле. Ведь люди там несвободны, им врут с утра до ночи, у них работает машина пропаганды, и надо их освободить от фашистов.
Передо мной враг, я слышал о таких, они работают на США и НАТО, но не думал, что их так много. Про них нам постоянно рассказывает замполит на политинформациях.
Это враг моего народа.
Начинаю читать и увлекаюсь. Там про концлагерь. Заключенные голодают, их бьют, гоняют на работу строем. Есть норма, тех, кто не выполняет, расстреливают. После работы над ними издеваются. Такие, как Нестер, которые за более сладкую жизнь помогают администрации, они отбирают последнее у бывших своих друзей.
Все это напоминает мне мою действительность.
И вдруг понимаю, что я счастлив, впервые со дня призыва. Черные тучи рассеялись. У меня не все так плохо, я всего лишь в армии.
–Понравилось?
–Очень, я как будто был в немецком концлагере.
–Почему ты решил, что он немецкий? - она улыбается, впадаю в ступор.
Появляется пьяный прапорщик.
–Бонжур, мадмуазель или мадам, - говорит он похабным голосом. Она молча убирает все в свой небольшой чемоданчик.
Я иду курить в тамбур.
Она тоже выходит и достает папиросу, предлагаю сигарету. Берет. Закуриваем.
–Меня зовут Надя.
Как Крупскую, - думаю я.
Предо мной худая изможденная женщина.
Она долго кашляет, извиняюще смотрит.
–Другой табак, привыкла к папиросам.
–Я тоже хочу стать писателем, знаю, о чем писать, напишу про армию, про дедовщину.
Конечно, мою книгу тоже не напечатают, ее издадут там и будут читать ночью на коротких волнах, под звуки глушителей КГБ.
Она не накрашенная, губы у нее сухие и потресканые.
Делаю шаг и, как на гражданке, когда провожал девчонку, ее надо было поцеловать при расставании, пацаны всегда спрашивали, нельзя было выглядеть лохом. Как ни странно, девки почти всегда отвечали, некоторые как-то странно сосались, другие неумело открывали рот.
Она не отвечает, но и не отстраняется.
–Зачем, я старая.
–Ну и пусть, можно я буду вам писать в письмах свой роман об армии, а потом приеду и заберу.
–Ты глупый мальчишка, - смеется, - тоже пишу стихи, хотите почитаю?
Она читает тихим голосом. Стихи очень странные, в них говорится о людях, живущих в аду под властью смертного Бога, они считают его раем и хотят, чтобы все жили как они.
–Как вам?
–Не знаю, не люблю стихи, мне пробили все мозги Пушкиным ещё в школе. Я хочу еще выпить.
–У меня есть водка.
Мы возвращаемся в плацкарт. Прапоршик жутко храпит, наши тоже все спят.
–Сколько времени?
–Уже скоро двенадцать.
Впереди целая вечность, нам еще ехать целых семь часов.
Просыпаюсь посредине ночи, во рту все пересохло. Пью мутную воду в туалете из крана, противную, как сопли. Над прапорщиком пустое место. Спрашиваю проходящую мимо проводницу: а где женщина, которая здесь ехала?
–Сошла в Горьком, я еще обратила внимание на то, что ее встречали два высоких парня в одинаковых пальто.
Мучительно пытаюсь вспомнить, что было.
В голове лишь фамилия — Сахаров, но она мне ни о чем не говорит.
Выходим в Кирове рано утром и ждём электричку на Оричи.
Все понуро молчат, даже курить никто не бегает.
В 84-м году достать алкоголь с утра — нереальная задача. Хотя у таксистов есть, но у прапорщика денег не хватает, и он понуро разглядывает пол.
Моим же мыслям не даёт покоя ночная встреча. Мозаика в голове складывается и выдает картинку. В школе я вел политинформации.
Всегда смотрел программу «Время», читал газету «Труд». Политические новости меня интересовали. Тем более после 75-го года о процессах над диссидентами говорили даже по радио, прямо из зала суда. Помню, они всегда каялись, указывали на связь с Западом и выдавали своих товарищей.
Я не знал тогда, что дело началось с Хельсинских соглашений. Там СССР подписал договор о границах и праве национальностей на самоопределение. Четких понятий о нерушимости границ и праве на отделение прописано не было. Советский блок с удовольствием подписал, так как по факту после войны завладел огромными территориями, где быстро установил нужный им режим.
Запад тоже быстро пошел на компромисс, в договоре была заложена бомба — соблюдение прав человека. Оно теперь было обязательным и имело четкие понятия.
В СССР появилась Хельсинкская группа адвокатов, которые должны были следить за соблюдением этих прав.
А самиздат, уже существовавший к этому времени, словно интернет, доносил их голоса обществу.
Конечно, в то время было много вольностей, после хрущевской оттепели поэты читали свои стихи без цензуры у памятника Маяковскому. Но после того, как они совсем обнаглели и вышли туда с книжками новой советской конституции и заявили о правах, их быстро прикрыли.
Но на кухнях продолжались политические споры, они появились в 68-м году после событий в Чехословакии, где народ и партия решили строить демократический социализм и были раздавлены танками. В Прагу тогда вошла 500-тысячная группировка, это огромная армия по современным понятиям.
Отец Андрея был там, проходил срочку в танковых войсках. И когда напивался до беспамятства, всегда что-то орал про сволочей и плакал.
Основатель самиздата тоже вошёл в состав этой группы. До этого он уже был осуждён за свою деятельность, но политику тогда за стихи и книги, рассказывающие о другой нашей действительности, не пришили, не было статьи. И его осудили за то, что он вклеил свою фото в чужой студенческий билет и сдал экзамены по математике за товарища.
Два года за подделку документов.
Конечно власть не могла терпеть такого надругательства, и срочно была принята новая статья, клевета на советскую действительность, по ней и судили участников группы. Хотя проверка показала, все факты имели место быть.
Они раскаялись и получили по пятерке, а через пару лет вышли на свободу. Сейчас они так легко не отделались бы.
В перестройку Хельсинская группа была вновь создана, в нее вошли лучшие адвокаты, было особой честью попасть в их круг. Сейчас они снова ликвидированы, на этот раз у них были ошибки в уставе организации.
Сахаров тоже принимал участие в этом стихийном движении, он основал «Мемориал», который вел немного другую деятельность. Сейчас «Мемориал» тоже вне закона.
Я ждал электропоезд и думал о Наде, о диссидентах, слушая их речи на судах по радио, почему-то поддерживал их. Ведь мы тоже создали свою организацию, хотя наши цели были более радикальны, не похожи на сопли этих интеллигентов. Диктатура коммунизма и установление его принципов на всей земле, любыми способами, не зря я зачитывался походами Александра Македонского.