На днях просматривал клиентский архив — невольный каталог смерти. Папка 2018 года рассыпалась в руках, как прах кремированного договора. Клиентка тогда писала: «Живу словно в лифте между этажами — кнопки не горят, но я продолжаю тыкать в них пальцем». Она умерла через три месяца от аневризмы, так и не дописав фразу, оборванную на «но я…». Эти два слова теперь кажутся мне точной формулой тщетности — хвост кометы, который мы принимаем за саму звезду.
В детстве, когда бабушка водила меня на кладбище, я собирал осколки мраморных ангелов. Сейчас коллекционирую скриншоты: твит с хештегом #депрессия, присланный в 3:14; селфи мужчины средних лет на фоне горящего кафе («мой последний капучино в этом дерьмовом городе»); голосовое сообщение девушки, где за словами «я в порядке» слышен звук точилки для ножей.
Фрейд называл навязчивое повторение попыткой овладеть травмой. Но что, если мы повторяем ровно затем, чтобы убедиться в бесплодности усилий? Один мой клиент семь лет каждое утро заказывает такси до офиса, выходит у дверей, разворачивается и идет в бар. «Это как дзен-медитация, — говорит он, — я практикую абсурд, чтобы стать невидимым для Бога». Его история не вписывается в теорию резильенса — зато идеально ложится в формат TikTok, где его ролики набирают лайки под хайпом #бесполезныепривычки.
Клиентка, оплакивавшая выкидыш, как-то призналась: «Я плачу не по ребенку, а по своей способности горевать». Ее слезы были геометричны — идеальные сферы, скатывающиеся по щекам, не оставляя следов. На третьем году терапии она показала дневник: 200 страниц одинаковых фраз «Сегодня я…» без продолжения. «Это мой перформанс, — сказала она, — искусство незавершенного жеста, как у Малевича». Черный квадрат материнства.
Мы цепляемся за тлен, как подростки за первую сигарету — не ради вкуса, а ради возможности сказать: «Смотрите, как я умею превращаться в пепел!». В моем родном городе есть музей эрозии: витрины с истлевшими тканями, ржавыми монетами, фото улыбающихся людей, чьи лица съели кислотные дожди. Иногда мне кажется, что кабинет психоаналитика — его филиал. Мы составляем каталоги утрат, но вместо этикеток пишем: «Временная депрессия», «Кризис среднего возраста», «Экзистенциальная тревога».
Самый честный момент в терапии — когда человек внезапно осознает, что говорит в пустоту. Не в Бога, не в родительские фигуры, а в бетонную стену вселенского равнодушия. Помню, как мужчина, 10 лет боровшийся с раком, рассмеялся на сессии: «Оказывается, я не умираю — я просто наконец-то живу в ритме распада». Его смех был похож на звук лопающихся пузырей в стакане с газировкой.
Тщетность — возможно, единственное, что мы не можем присвоить. Она просачивается сквозь пальцы, как песок из разбитых часов. Мы строим дата-центры на месте библиотек, но все равно вводим в Гугл: «Как пережить…» — и замираем, поняв, что даже алгоритмы не знают, что предложить после этого «…».
Моя бабушка, умирая от альцгеймера, складывала из конфетных фантиков кораблики. «Плывите, плывите, — шептала она, — там, где тонет сахар». Может, это и есть наш единственный ритуал — отправлять в плавание обертки от смыслов, делая вид, что не замечаем, как они намокают и тянут ко дну.