Вчера обнаружил в кэше браузера фото: мужчина кормит голубей на площади Испании. Знаю, что он умер два года назад — рак поджелудочной, и он любил повторять: «У меня даже метастазы эстетствуют — узоры на КТ как картины Поллока». Его профиль всё ещё предлагает дружбу в соцсетях, а нейросеть генерирует стихи из его комментариев 2016 года. Цифровое бессмертие оказалось копипастой души.
Клиентка, три года бьющаяся о стекло экзистенциальных вопросов, вчера показала трекер настроения: график напоминает кардиограмму мертвеца. «Видите эти пики? — тычет пальцем в экран. — Здесь я плакала над увядшими пионами, здесь смеялась над мемом с котиком, здесь гуглила "как пережить осознание неизбежной смерти" в 3:47 утра». Её жизнь — playtest версии человека, где разработчики забыли вшить сюжет.
В детстве я верил, что трещины на школьных окнах — карта загробного мира. Сейчас наблюдаю, как ИИ восстанавливает лица умерших по детским описаниям: «Нос как у папы, но кончик мамин, родинка здесь...». Получаются цифровые Франкенштейны — мертвая плоть из пикселей. Один клиент заказал такой портрет сестры-самоубийцы, а потом жаловался, что «глаза как у персонажа PS2 — близко подойти страшно».
Фрейд ошибался, думая, что мы коллекционируем травмы. На самом деле мы собираем свидетельства тлена:
— скриншоты переписки с «последним сообщением»;
— чеки из закрывшихся кафе («два эспрессо и надежда»);
— аудио с фоновым смехом умерших.
Мой коллега называет это «археологией распада» — мы роемся в руинах собственной психики, надеясь найти билет в прошлое, но всегда натыкаемся на табличку «Сервер недоступен».
Помню мальчика с аутизмом, который 742 дня снимал на камеру лужи во дворе. «Смотрите, — говорил он, листая галерею, — 15 июня дождь стёр след кошки, 3 марта талая вода съела рекламный щит, вчерашняя лужа повторила форму маминого инфаркта». Его терапия закончилась, когда он обнаружил, что капли дождя падают в том же ритме, что и тикают часы в морге.
Современное горе похоже на попытку стримить лавину: ты кричишь в микрофон «ПОМОГИТЕ!», а в чате пишут «ЛОЛ», «СКУЧНО», «ПЕРЕКЛЮЧИ НА КОТИКОВ». Клиентка, потерявшая ребенка, ведет блог «Скорбь в режиме реального времени» — подписчики жалуются, что она слишком редко постит: «Хотим настоящего страдания, мы же за этим пришли!».
Иногда мне кажется, что современное поколение изобрело новый вид immortality — быть мемом. Парень, выбросившийся из окна общежития, теперь вечно падает в гифках под треки Billie Eilish. Его последний смс «Я устал» стал названием мерча, а дата смерти — хештегом для акций психического здоровья. Мы хороним себя в цифровом гумусе, пока алгоритмы перерабатывают нашу боль в контент.
Самое страшное — не осознание тленности, а привыкание к ней. Как та пациентка, которая десять лет хранит труп кошки в морозилке: «Она там не разлагается, просто постепенно становится... менее кошкой». Мы все морозим части себя, делая вид, что кристаллы льда — это и есть вечность.
А вчера Гугл напомнил: «Через год ваши файлы будут удалены за неактивностью». Я смотрю на папку «Для вечности» — 3 терабайта смеха детей, запаха бабушкиных пирогов, дрожи в голосе при первом «люблю». Нажимаю «продлить подписку». Потому что даже прах нуждается в облачном хранилище.