— Ты не родная, и на похороны отца не приедешь! — голос Нины, моей мачехи, резал слух, как ржавая пила. Она стояла в дверях кухни, уперев руки в бока, и смотрела на меня так, будто я украла у неё что-то ценное. — Это семейное дело, Аня. А ты тут никто.
Я сидела за столом, сжимая чашку с остывшим чаем. Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как мокрый снег. За окном моросил дождь, стучал по подоконнику, и я на секунду подумала, что он звучит громче, чем моё сердце, которое, кажется, вообще замерло.
— Что ты сказала? — переспросила я тихо, хотя каждое слово и так впечаталось в мозг.
— Ты слышала, — она скривила губы, будто проглотила кислый лимон. — Отец умер, похороны завтра. Но ты не едешь. Это для родных, для меня и Лёши. А ты… ты ему никто. Так, приблудная девчонка, которую он из жалости приютил.
Я поставила чашку на стол, пальцы дрожали. Двадцать лет я звала его папой. Двадцать лет он был для меня всем — отцом, другом, опорой. И вот теперь эта женщина, которая появилась в нашей жизни всего пять лет назад, решает, кто я такая?
— Нина, — я встала, стараясь держать голос ровным, — ты забыла, кто его спасал? Кто три года назад ночами сидел у его кровати, когда он после инфаркта еле дышал? Кто работу бросил, чтобы за ним ухаживать? Ты тогда где была?
Она замялась, отвела взгляд. Потом фыркнула, будто я сказала что-то смешное.
— Не выдумывай, Анька. Ты просто девчонка, которую он подобрал. Не родная дочь, не кровь. Я — его жена, Лёша — его сын. А ты… ты тут лишняя. И нечего мне мозги пудрить своими сказками.
Она развернулась и ушла в комнату, хлопнув дверью. Я осталась стоять, глядя на пустой проём. В горле застрял ком, но слёз не было. Только злость — горячая, жгучая, как угли в печке.
Я не родная. Это правда. Мама умерла, когда мне было три года, я её почти не помнила. Отец — не родной, а приёмный — взял меня из детдома, когда ему было уже за сорок. Он тогда жил один, в старом доме на окраине города. Говорил, что хотел семью, но не сложилось. А потом увидел меня — худую, с косичками, в дурацком платье с ромашками — и решил, что я его шанс. Так я стала Анной Викторовной, его дочкой. Не по крови, но по душе.
А потом появилась Нина. Ей было тридцать пять, ему — почти шестьдесят. Она влетела в нашу жизнь, как ветер в открытое окно, с сыном от первого брака, Лёшей, которому тогда было десять. Отец смотрел на неё, как на чудо, а я… я радовалась за него. Думала, он заслужил счастье. Но Нина с первого дня смотрела на меня как на помеху. "Ты взрослая, Аня, тебе двадцать три, живи своей жизнью", — говорила она, хотя я только-только институт закончила и работу найти не успела.
А потом случился инфаркт. Отец рухнул прямо на кухне, я вызвала скорую, кричала в трубку, пока врачи не приехали. Три месяца в больнице, потом год дома — он еле ходил, задыхался, но я была рядом. Уволилась с подработки, готовила ему еду, заставляла пить таблетки. Нина тогда уехала "к маме", сказала, что не может смотреть на больного мужа. Лёша, её сын, тоже пропал — подросток, ему было не до старика. А я осталась. Потому что он был мой папа.
На следующий день я пошла к подруге, Светке. Она жила в соседнем дворе, в тесной однушке с кошкой и вечным запахом кофе. Я плюхнулась на её диван, рассказала всё, пока она резала сыр для бутербродов.
— Ну и гадина эта Нина, — Светка покачала головой, протягивая мне тарелку. — Ты отца вытащила с того света, а она тебя теперь выгоняет? Да как у неё язык повернулся?
— Не знаю, — я откусила кусок бутерброда, но он застрял в горле. — Она всегда меня терпеть не могла. А теперь, когда папы нет, решила, что я ей больше не нужна.
— А ты поедешь на похороны? — Светка села рядом, поджала ноги.
— Не знаю, — я пожала плечами. — Хочу. Но если она там будет орать, что я чужая… Я не выдержу, Свет. Сорвусь.
— А ты не срывайся, — она прищурилась. — Поезжай. Это твой отец, Ань. Не её. Ты имеешь право попрощаться. А Нина пусть хоть подавится своей злобой.
Я задумалась. Светка права. Папа был моим, даже если не по крови. И я не дам Нине отнять у меня последнее — возможность сказать ему "прощай".
Утром я собралась. Надела чёрное платье, которое купила ещё на выпускной, но так и не носила. Волосы собрала в хвост, посмотрела в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги, но глаза горели. Я поеду. Назло Нине, ради папы.
Дорога до кладбища заняла час. Автобус трясся по ухабам, за окном мелькали серые дома и голые деревья. Я держала в руках букет гвоздик — папа их любил, говорил, что они пахнут осенью. Когда приехала, у ворот уже стояли люди. Нина — в чёрном пальто, с красными от слёз глазами, Лёша рядом, понурый, с телефоном в руках. И ещё человек десять — дальние родственники, которых я видела пару раз в жизни.
Я подошла ближе. Нина заметила меня, шагнула навстречу.
— Ты что тут делаешь? — прошипела она. — Я же сказала, не приезжай!
— Это мой отец, — ответила я тихо, но твёрдо. — Я пришла попрощаться.
— Ты ему никто! — она повысила голос, люди начали оборачиваться. — Убирайся, Анька! Не позорь нас!
Я сжала кулаки, но не двинулась с места. Подошёл Лёша, тронул мать за плечо.
— Мам, хватит, — буркнул он. — Пусть стоит, если хочет. Какая разница?
Нина отмахнулась от него, но замолчала. Я прошла мимо, положила гвоздики на гроб. Папа лежал спокойный, с закрытыми глазами, будто спал. Я наклонилась, шепнула:
— Прости, пап. Я не смогла тебя спасти во второй раз.
Слёзы потекли сами, я вытерла их рукавом и отошла. Нина смотрела на меня, как на врага, но мне было всё равно. Я сделала, что должна.
После похорон я вернулась домой. Квартира была пустая, холодная. Папа умер в больнице, а Нина с Лёшей уже съехали к её сестре, забрав почти все вещи. Остались только мои книги, старый диван и папин стул у окна. Я села на него, провела рукой по потёртой обивке. Здесь он любил читать газеты, ворчать на погоду. Теперь его нет.
Телефон зазвонил. Номер незнакомый. Я взяла трубку.
— Анна Викторовна? — мужской голос, спокойный, деловой. — Это адвокат, Сергей Петрович. Ваш отец оставил завещание. Можете подъехать завтра в контору?
Я опешила.
— Завещание? Какое завещание? У него ничего не было, кроме этой квартиры.
— Подъезжайте, обсудим, — он кашлянул. — Это важно.
Я согласилась, повесила трубку. В голове крутился миллион мыслей. Завещание? Папа никогда не говорил о таком. Он был простой водитель, жил скромно. Откуда что взялось?
На следующий день я сидела в тесном кабинете адвоката. Сергей Петрович, лысоватый мужчина в мятом костюме, листал бумаги, хмурился.
— Ваш отец, Виктор Иванович, оставил завещание два года назад, — начал он. — Квартира, в которой вы живёте, записана на вас. Полностью. Он оформил всё через нотариуса, после того как вы его выхаживали.
Я замерла.
— На меня? Но… Нина сказала, что квартира её.
— Нина Владимировна — его жена, — кивнул адвокат. — Но квартира была куплена до их брака, и он переписал её на вас. Она об этом не знала. Виктор Иванович просил меня сообщить вам только после его смерти.
Я молчала, переваривая. Папа сделал это для меня. Даже не сказал ни слова. А Нина… она думала, что всё достанется ей и Лёше.
— А что теперь? — спросила я наконец. — Нина будет оспаривать?
— Может, — он пожал плечами. — Но шансов у неё мало. Завещание железное. Если хотите, я помогу вам с оформлением.
— Хочу, — кивнула я. — Спасибо.
Через неделю Нина заявилась ко мне. Я открыла дверь, она влетела, как фурия.
— Ты что натворила, Анька? — заорала она. — Квартиру себе захапала? Это моё, слышишь? Я с ним жила, я его жена!
— Это папино решение, — ответила я спокойно. — Он оставил квартиру мне. Ты сама знаешь, почему.
— Да ты… — она задохнулась от злости. — Ты не родная! Ты никто! Я в суд пойду!
— Иди, — я пожала плечами. — Только вспомни, Нина, кто его спасал. Кто был рядом, когда тебе было не до него. Папа всё видел. И решил так.
Она хлопнула дверью и ушла. Я осталась одна, но уже не чувствовала пустоты. Квартира была моей. Папа позаботился обо мне, даже уйдя.
Прошёл месяц. Я начала ремонт. Покрасила стены, поменяла обои, купила новый стол. Светка помогала, таскала вёдра с краской и шутила, что я теперь "хозяйка жизни". Нина звонила пару раз, угрожала судом, но потом пропала. Адвокат сказал, что она ничего не добьётся.
Однажды вечером я сидела на папином стуле, пила чай. За окном шёл снег, первый в этом году. Я достала старую фотографию — мы с папой на рыбалке, мне лет десять, он смеётся, держит удочку. Поставила её на полку, улыбнулась.
— Спасибо, пап, — сказала я вслух. — Ты всегда был со мной. Даже теперь.
И в этот момент я поняла: родной — это не про кровь. Родной — это про любовь. А Нина… она просто забыла, кто спасал.