Бабушка Таня, моя хозяйка, сегодня с утра ходила вокруг меня, причмокивая:
— Ну что, американчик, баньку истопим? Вижу, заморозил свою душу в этих твоих небоскрёбах.
За окном февраль выл метелью. Снег лепился к стёклам, а берёзы за окном гнулись, будто кланялись.
Баня стояла во дворе — маленькая, почерневшая от времени избушка. Бабушка Таня, несмотря на свои семьдесят, ловко подкидывала берёзовые поленья в печь, а я, вспотевший от одного только вида этой адской топки, сгребал снег с крыльца.
— Раздевайся да заходи,
— крикнула она, распахивая дверь.
Первый удар пара сбил с меня дыхание. Воздух густой, как суп, обжёг лёгкие. Я, как дурак, сел на верхнюю полку — и тут же съехал вниз, обжигая пятки.
Веник пах мёдом и чем-то хвойным. После третьего захода, когда кожа уже горела, как после чили, я выбежал на крыльцо — и окунулся в сугроб.
— Вот это кайф!
— Я заорал так, что с ближайшей ёлки слетела ворона.
Бабушка Таня, встретив меня красного как рака в махровом халате дома, жаря семечки на печи, хохотала:
— Ну что, лучше твоего «джакузи»?
В восемь вечера, когда за окном уже сгустилась синяя зимняя тьма, мы сидели на диване. Телевизор «Рубин» 1992 года выпуска показывал «Поле чудес». Якубович крутил барабан, а бабушка Таня щёлкала семечки, жарившиеся на печке.
— Вот,
— тыкала она пальцем в экран,
— это и есть Россия. Не нефть, не ракеты, а натуральное "Поле чудес"!.
Я грыз семечку, и маслянистый вкус напомнил мне бейсбольные матчи с отцом. Только тут вместо стадиона — покосившийся дом, вместо толпы — бабушка Таня в выцветшем халате, а вместо соревнования — угадывание букв под хриплый смех зрителей.
— Счастлив?
— спросила она внезапно.
За окном тихо падал снег. В печке потрескивали дрова. На экране Якубович вручал мужику в очках микроволновку.
— Да,
— ответил я.
И это была правда.