Иногда люди ругают себя за бесконечное нытьё. Так и говорят: «Сколько можно ныть? Я всё время только и делаю, что ною и ною».
Начинаешь расспрашивать, и выясняется, что у человека огромный голод по сочувствию, по жалости к себе. Чтобы получить хотя бы каплю того или другого, человек, действительно, активно и много ноет. Иногда даже усиливая внутри себя ощущение драматичности момента. Загвоздка в том, что он при этом ни жалость, ни сочувствие со стороны не принимает. Например, из идеи о том, что жалость — зло. Или ещё по какой-то причине. И сам человек при этом той части себя, которая страдает, совершенно не сочувствует. Он этой части себя раз за разом сообщает, что её нытьё уже надоело. Так и выходит, что та часть человека, которая жаждет, чтобы её боль увидели, чтобы ей посочувствовали, чтобы её пожалели, просит об этом, как умеет, через нытьё, но в ответ ничего не получает. Неудивительно, что нытьё не прекращается.
Иногда люди ругают себя за годами не утихающую злость. Так и говорят: «Сколько можно злиться на Машу из седьмого бэ? Мне уже сорок два. У меня уже дети школу заканчивают. Далась мне эта Маша? Пора бы уже отпустить прошлое». Или так: «Ну, сколько можно злиться на маму и папу? Они же не виноваты. Они же жили, как могли». Или ещё как-то.
Начинаешь расспрашивать, и выясняется, что у человека, действительно, есть все причины для злости. А злится при этом человек, постоянно себя тормозя и ругая за собственную злость. Вот и получается, что условная Маша, которая сделала больно где-то там и тогда, продолжает раз за разом становиться причиной новых порций боли всякий раз, когда человек себя ругает за возникающую злость. А чем больше боли, тем больше злости. То есть фактически человек не бесконечно злится, а бесконечно запрещает себе злиться. Какие-то капли злости, конечно, умудряются просочиться периодически наружу, но именно капли. А злость меж тем всё копится и копится.
Иногда люди ругают себя за непроходящую месяцами или даже годами усталость. Так и говорят: «Ну, сколько можно быть уставшим? Ну, когда же я отдохну? Я же отдыхаю, вообще-то!»
Начинаешь расспрашивать, и выясняется, что человек, действительно, колоссально устал. А как же он при этом отдыхает? А отдыхает он то недостаточно, вскакивая продолжать делать дела сразу, как только становится чуть полегче, либо постоянно параллельно с отдыхом ругая себя за этот отдых. Вроде, отдыхает, но при этом одновременно себя стыдит, виноватит, наказывает за то, что кони всё бегут, избы всё горят, семеро по лавкам, работы ещё поле непаханое... Разве ж это отдых, когда себя перманентно ругаешь? Это не отдых, это пытка какая-то. Неудивительно, что в какой-то момент человек доходит до стадии, когда ему кажется, что если он хоть ненадолго остановится, то после уже никак не заставит себя двигаться дальше, если ляжет, то уже не встанет.
Иногда люди ругают себя за непроходящее годами желание плакать. Так и говорят: «Ну, сколько можно от этом плакать? Постоянно глаза у меня на мокром месте. Плакса какая-то! Человек-снежинка».
Смотришь на человека, когда он начинает плакать, и обнаруживаешь, что по-настоящему-то он и не плачет. Он постоянно сдерживает свои слёзы. Годами сдерживает. Мышцами лица, остановленным дыханием. Самоуговорами. Удерживает слёзы изо всех сил. Немного, конечно, просачивается. Но большая часть так и остаётся невыплаканной. Неудивительно, что со временем человеку начинает казаться, что если он позволит себе плакать столько, сколько хочется, плач его будет бесконечен.
Чтобы утолить какой-то голод, нужно не что-то съесть, нужно поесть досыта. Чтобы чувство прошло, нужно дать ему пройти сквозь себя до конца. По-другому не работает. По-другому процесс превращается бесконечным и самовоспроизводящимся.
