Холодное утреннее солнце едва пробивалось сквозь густую крону хвойных деревьев, ложась тусклыми пятнами на мох и редкие клочки снега, ещё не растаявшие после ночной прохлады. Вокруг царило глубокое безмолвие тайги, нарушаемое лишь едва слышным потрескиванием деревьев, которые изредка оживали под порывами сырого ветра.
Высокий лось, стоя посреди поляны, настороженно замер. Его тёмная шерсть казалась почти чёрной на фоне зелёной хвои, а ветвистые, огромные рога, слегка подсвеченные солнцем, словно бы мерно покачивались под собственной тяжестью. Зверь не двигался, лишь тяжело дышал, раздувая ноздри, ловя запахи холодного утра. Он словно чувствовал, что сегодня в лесу что-то изменилось. Чувствовал и ждал.
В сотне метров от поляны, укрытый за старым, слегка покосившимся стволом сосны, осторожно присел охотник. Его фигура в камуфляжной одежде сливалась с окружением так удачно, что даже пристальный взгляд не смог бы сразу её выделить. Мужчина опустился на одно колено и внимательно рассматривал что-то у корней дерева. Он держал в руке двуствольное ружьё, стволы которого поблёскивали маслом и выглядели идеально ухоженными, несмотря на сырость тайги.
Он наклонился ближе к небольшому сооружению из палок и хвои, небрежно собранному кем-то возле корней. Это укрытие было явно сделано наспех, кое-как, словно человек, пытавшийся укрыться, сам не понимал до конца, зачем это делал. Но что-то здесь было неправильно, неестественно. Охотник протянул руку, осторожно прикасаясь к влажной хвое. Она была ещё свежей, липкой от смолы, с отчётливыми следами пальцев. Он нахмурился, пытаясь понять, кто и зачем мог оставить подобный знак в самой глубине тайги, где кроме него самого и диких зверей не ступала нога человека уже много лет.
Охотник медленно оглянулся, окидывая взглядом бесконечные зелёные стены леса. Глаза его, привыкшие к мельчайшим деталям, зацепились за сломанные ветки на соседних кустах, за примятый мох и едва заметную линию следов на чуть подтаявшем снегу. Он ощутил, как внутри медленно нарастает тревога.
Не спеша поднимаясь, он ещё раз взглянул в сторону поляны, где стоял лось. Животное теперь смотрело прямо на него, не двигаясь и не подавая никаких признаков беспокойства. Это спокойствие дикого зверя выглядело настолько странным, что охотник, чувствуя, как по спине пробежал холодок,он крепче сжал в руках ружьё.
*******
Хруст веток за спиной заставил Егора резко обернуться. Он даже не услышал, как к нему подошёл Савельич, старый товарищ и напарник по охоте. Крепкий, коренастый мужчина лет пятидесяти, с седыми, выбивающимися из-под шапки прядями и щетинистой щекой, стоял рядом, опираясь на потёртое охотничье ружьё. Взгляд его был мрачным, тяжёлым, словно небо перед грозой.
– Харэ тебе, Егор, уже мяться, – тихо, но настойчиво сказал Савельич. – Там сейчас не до следов. В лагерь звонок был, срочно нужно ехать.
Егор нахмурился, на мгновение ещё раз глянув на странное укрытие, потом поднялся во весь рост и глубоко вздохнул холодный, пропахший хвоей воздух.
– Что ещё стряслось? – спросил он, стараясь скрыть тревогу, уже прочно поселившуюся в груди.
– Пожар, – коротко ответил Савельич, выдохнув это слово, словно оно горело у него на языке. – Со стороны Хмурого болота началось, говорят, уже километров пять охватило. Ветер-то видишь какой, северный да сухой. Раздует, пойдёт стеной – не остановишь.
Егор невольно посмотрел вверх. Верхушки сосен мягко качались, тревожно шелестя, будто сами чувствовали беду, готовую обрушиться на тайгу. Тайгу, которую он знал и любил с детства, в которой ходил по следам зверей, где каждая тропа была знакомой, а каждый ручей – близким, словно член семьи. Теперь вся эта безбрежная зелёная гладь могла исчезнуть в дыму и пламени, став чёрным пепелищем.
– Что ж, – тяжело выдохнул он, – вроде ж вчера успели всех эвакуировать. В чём ещё проблема?
– Успели-то успели, да не всех, – голос Савельича стал ещё мрачнее. – Сейчас начальник лагеря к поселковому телефону прорвался, говорит, троих пацанов нет. Они, видать, решили схорониться, не поверили, что опасно всерьёз, или баловство какое, бог их знает. А родители – кто в колхозе, кто в рейсе дальнем. Не дозвониться, не предупредить. Вот и стоят теперь, не знают, что делать. Милицию подняли, лесхоз весь на ушах, а у нас тут район такой, сам знаешь, часами не доедешь.
Егор, слушая друга, напряжённо смотрел в сторону чащи. Теперь ему казалось, что он даже чувствует, как запах дыма вплетается в аромат хвои и сырой земли. Он знал, что пожар в тайге – это не тот огонь, что в городе, его не загасишь просто водой и усилиями людей. Подземный слой торфа мог тлеть месяцами, а верховой огонь, едва поднявшись в кроны деревьев, стремительно перескакивал с ветки на ветку, превращаясь в непобедимую стену пламени. Пожар здесь был почти живым существом, неостановимым, жадным, ненасытным, способным разогнаться до такой скорости, что и конному не убежать, и машине не обогнать.
– Савельич, думаешь, дети в лагере? – наконец спросил Егор, надеясь услышать отрицание.
Савельич кивнул уверенно, стиснув губы до белизны.
– Сам знаешь, каково это в их возрасте, – хрипло произнёс он. – Мы ж сами такими были. Не поверили пацаны, что беда настоящая. Спрятались, сидят где-нибудь, да и смеются ещё, поди. Только вот недолго им смеяться осталось, кольцо сомкнётся – не выберутся.
– Значит, едем, – решительно сказал Егор, сжимая ружьё так, будто оно могло помочь справиться с огнём и дымом.
Они быстро зашагали к старому потрёпанному УАЗику, стоявшему на опушке между зарослями кустарника и сухим бурьяном. Зелёный цвет его кузова давно уже покрылся пятнами ржавчины и царапинами от веток. Колёса, заляпанные болотной грязью и мхом, блестели каплями в лучах слабого утреннего солнца. Внутри пахло бензином, маслом и пылью, смешанными с запахом дымной тайги, что проникал через щели в дверях и окнах.
Егор завёл мотор, который, прокашлявшись пару раз, заворчал, набирая обороты. Машина тронулась по разбитой колее, подпрыгивая на каждом корне и ухабе. Оба мужчины молчали, глядя перед собой. Они понимали, что времени в обрез, что пожар уже раздувается ветром и наступает, не щадя никого и ничего на своём пути. Огонь заберёт тысячи жизней зверей, птиц, уничтожит деревья и возможно, станет гибельным для нескольких мальчишек, решивших показать характер перед взрослыми.
– Ты думаешь, успеем, Савельич? – тихо спросил Егор, не отрывая глаз от дороги, которая быстро мелькала под колёсами.
– Должны, – ответил Савельич, не глядя на него. – Не имеем права опоздать. Хоть пешком пойдём, хоть ползком, но вытащить их должны. Они ж ещё пацаны совсем. А лагерь там – доски да фанера, загорится махом. Глаза сомкнуть не сможем до конца жизни, если они там останутся.
Оба знали, что он прав. И оба чувствовали, что, возможно, идут навстречу гибели. Но это было неважно. Сейчас им нужно было лишь одно – успеть. Успеть вырвать мальчишек из огненного кольца, что уже медленно смыкалось вокруг них. Ведь не зря в лесу сегодня было так тихо, не зря лось замер, будто понимая, что его миру пришёл конец. Тайга всегда знала всё первой – и тихо ждала своей судьбы.
**********
Лагерь выглядел неестественно пустым. Деревянные домики с облупленной голубой краской, покосившиеся от времени и сырости, стояли выстроенные полукругом вокруг главной площадки. На клумбах, которые заботливо высаживали каждое лето, уже проклёвывалась редкая трава, но цветы ещё не появились. Странно было видеть здесь тишину – обычно это место звенело детскими голосами, топотом ног, стуком мяча, выкриками вожатых. Теперь же в воздухе висела тяжёлая, неприятная тишина, будто кто-то невидимый накрыл всё огромным стеклянным колпаком.
Егор и Савельич прошли по центральной аллее, шаги их гулко отдавались в опустевших постройках. Ветер хлопал незакрытыми дверьми и заставлял покачиваться на ржавых цепях пустые качели, издававшие жалобный скрип. Оба охотника напряжённо всматривались в окна и открытые двери домиков, пытаясь угадать хотя бы какие-то следы пропавших мальчишек.
Они осторожно заходили внутрь, осматривали комнаты с железными кроватями, застеленными тонкими матрасами, которые ещё хранили тепло и запах недавно живших здесь детей. На стенах висели рисунки, на столах лежали открытые книги, карандаши и листки бумаги, словно ребята вышли на минуту и скоро вернутся. Но лагеря уже давно никого не было.
Остановившись возле столовой – длинного, серого здания, с облезлой вывеской «Добро пожаловать!» – охотники переглянулись. Савельич задумчиво потёр щетинистый подбородок, хмуро глядя себе под ноги.
– Ну и что теперь, Егор? Куда дальше искать-то?
Егор покачал головой, тяжело вздохнув.
– К речке надо идти, – неуверенно сказал он. – Мальчишки ведь любят воду, может, пошли туда, да заигрались?
Не успел Савельич ответить, как сзади, от столовой, донёсся звук шагов. Оба резко повернулись и увидели трёх мальчишек, идущих навстречу так, будто ничего особенного не случилось. Лица ребят были усталыми, слегка измазанными землёй и сажей, одежда мокрая, местами порванная и заляпанная грязью, но глаза горели озорством.
– Да вы что творите-то, паразиты?! – Савельич шагнул к ним, не в силах сдержать раздражения и облегчения одновременно. – Всю деревню на ноги подняли! Где вы были?
Старший из мальчишек, высокий и вихрастый подросток лет пятнадцати, смущённо опустил глаза, переминаясь с ноги на ногу.
– Мы это… поспорили вчера вечером, – неохотно начал он. – Игорь в карты проиграл. Договор был – искупаться в ручье, хоть и холодно. Ну, он и полез, а течение его сразу и потащило вниз, чуть не утонул. Мы с Витькой за ним кинулись, тащили на берег, потом ночь в лесу просидели. Замёрзли, костёр разожгли, ждали, пока светать начнёт. А утром вот обратно пошли.
Егор ошеломлённо смотрел на ребят, потом покачал головой и медленно произнёс, стараясь не повысить голос:
– Вы хоть понимаете, что натворили? Тайга горит, сюда пожар идёт. Вас спасать приехали, а вы… И так весь посёлок перевернули.
Мальчишки притихли, поняв наконец серьёзность ситуации. Они уже не улыбались, теперь только молча и испуганно переглядывались, не зная, куда деть взгляд.
– Ладно, всё потом, – решительно сказал Савельич. – В машину быстро, времени уже нет. Нам ещё выбираться отсюда надо.
Они поспешно направились к УАЗику, стоявшему в тени берёз возле входа в лагерь. Егор завёл машину, мотор заворчал тревожно и громко, словно чувствуя приближающуюся беду. Машина выехала на лесную дорогу, быстро продвигаясь по разбитой колее среди густых зарослей и высоких деревьев, мелькавших в окнах словно размытые тени.
Однако спустя пару километров, когда напряжение уже слегка отпустило и мужчины поверили, что худшее позади, УАЗ резко дёрнулся, зачихал, потом затих, остановившись прямо посреди дороги. Егор выскочил наружу, поднял капот, откуда немедленно повалил густой сизый пар. Он принялся быстро и нервно копаться в проводах, обжигаясь о раскалённый металл двигателя, стараясь завести мотор снова. Савельич подошёл, заглянул внутрь, нахмурившись ещё больше, чем раньше.
– Ну что там?
– Плохо всё, Савельич, – мрачно ответил Егор. – Двигатель всё, мёртвый совсем. Видать, прокладку головки пробило или цилиндр задрало, тут уже не починишь. Всё, приехали.
Савельич молча взглянул вдаль по дороге. Воздух уже ощутимо пах дымом и горелой хвоей, ветер подхватывал и нёс к ним тревожные сигналы грядущей беды. За деревьями на горизонте отчётливо поднимался мутный столб дыма, клубившийся над тайгой словно гигантская грозовая туча, грозящая скоро превратиться в яростную бурю.
Егор выпрямился, вытер грязные руки о штаны и посмотрел на Савельича. Их глаза встретились, и оба в этот миг поняли одно – другого шанса не будет, назад дороги нет. Теперь им придётся идти пешком, пробираться сквозь тайгу вместе с детьми, чтобы не погибнуть в огненном кольце, которое стремительно сжималось вокруг них, с каждой минутой лишая последних шансов на спасение.
**********
Егор с досадой захлопнул капот, чувствуя, как подступает бессильная злоба. Металл лязгнул резко, словно выстрел, нарушив на секунду зловещую тишину. Он ещё не успел поднять глаза, как почувствовал это спиной, всей кожей ощутил пристальный, пронзающий взгляд.
Медленно подняв голову, Егор взглянул сквозь лобовое стекло старого УАЗа, и его сердце мгновенно сжалось от жгучего ужаса.
На него изнутри машины смотрели три пары кроваво-красных глаз, пылающих неестественным огнём. Те самые мальчишки, которых они только что забрали из лагеря, теперь были совершенно другими существами. Их лица посерели, вытянулись, как будто кожа стала слишком тонкой, обтягивая кости острыми углами. Губы разъехались в стороны, обнажая почерневшие, острые зубы, похожие на иглы. Вены на шеях и руках вздулись, почернели, пульсируя медленно, словно под кожей ползли жирные змеи.
Сипящий голос одного из них донёсся сквозь стекло, словно прорываясь через трещины льда:
– Что ж вы, охотнички, не довезёте нас в деревню полакомиться?
Они спокойно выбрались наружу.
Егор отшатнулся назад, едва удержавшись на ногах. Страх холодным потом выступил на его лбу. Рядом побледневший Савельич с трясущимися руками уже вскинул ружьё и навёл на ближайшее существо, едва держась на ногах.
– Сука... Вы кто такие?! – хрипло выкрикнул он, едва разжимая сводящие судорогой губы.
Мальчишки одновременно захихикали, и этот смех был похож на шипение множества змей, выползающих из тёмных щелей. Один из них, самый высокий, медленно потянулся вперёд, и его рука, вытягиваясь, словно ломалась в нескольких местах, костлявые пальцы покрылись бледной, блестящей чешуёй.
– Мы те, кто бежит от пожара, – прошипел он, извиваясь всем телом. – Дети глубин и низин, а вы, людишки, баловство своё заводите в наших владениях. Из-за вас горит мать-тайга!
В этот момент раздался оглушительный выстрел. Савельич не выдержал, палец сам нажал на курок, и дробь ударила существу в живот. Мальчишка-существо отлетел на несколько метров назад, рухнул на землю, но тут же, словно марионетка, нелепо поднялся, не обращая внимания на огромную кровавую дыру в брюхе. Куски плоти и внутренностей висели, покачиваясь, вываливаясь наружу, но его это совершенно не заботило. Напротив, он провёл рукой по отвратительной ране и, широко разевая чёрный рот, выплюнул кровавый сгусток.
– Вот тебя, старик, я сожру первым! – яростно прохрипел он, делая шаг навстречу.
Егор и Савельич, не сговариваясь, начали стрелять снова, почти вслепую, на бегу. Каждый выстрел дробью вспарывал тела тварей, разрывая кожу и мышцы на ошмётки, но существа даже не замедлялись. Один из мальчишек бросился к ним, издав протяжный визг. Егор выстрелил в упор, дробь разорвала ему плечо, рука отлетела в сторону, но существо продолжало нестись к ним, уже на трёх конечностях, шипя и извиваясь, словно крупная, уродливая рептилия.
Бег сквозь тайгу превратился для охотников в кошмар. Под ногами мелькали корни, ветки хлестали по лицам, срывая кожу, царапая до крови. Позади раздавался отвратительный хруст ломаемых суставов и скрежет челюстей, которым существа сопровождали свою погоню. Один из них внезапно вырос перед Егоровым лицом, свесившись с ветки сосны вверх ногами, и чуть не вцепился ему в шею. Он едва успел пригнуться, чувствуя, как когтистые пальцы скользнули по его затылку, царапая кожу до крови.
Вдалеке показались тёмные воды Чавкающего болота. Его грязная поверхность, покрытая плесенью и тиной, едва поблёскивала в полумраке, а гнилостный запах пробирался в лёгкие и почти душил беглецов.
Они упали на колени, спотыкаясь, хватаясь за холодную вязкую землю, ноги их сразу провалились по щиколотки в топь. Низкий туман, смешанный с дымом и гарью, стелился над болотом, скрывая его границы, заставляя мужчин сомневаться в каждом шаге.
Наконец они остановились, хватая воздух широко раскрытыми ртами, оглядываясь по сторонам с ужасом в глазах. Звуки погони смолкли. Тайга затихла, окутанная дымом и густым зловещим туманом, словно выжидая следующего хода.
Савельич тяжело дышал, опершись на ружьё, трясясь всем телом. Егор согнулся пополам, стиснув пальцами мокрую землю, и прохрипел:
– Что… что это за твари, Савельич?.. Откуда взялись?..
Савельич поднял бледное лицо, глаза его налились кровью, а губы дрожали.
– Не знаю, Егор… Не знаю. Но это не люди. Что-то страшное проснулось там, в лесу. Мы потревожили его, или пожар заставил выйти наружу.
Где-то в тумане, на границе болота, послышался слабый, едва уловимый шорох. Оба охотника замерли, сжав ружья, глядя во тьму, и поняли, что теперь им остаётся лишь ждать, откуда и когда твари снова покажут свои серые, страшные лица. Тайга уже никогда не будет прежней, а они, скорее всего, уже не выберутся отсюда живыми.
***********
Они осторожно двигались вперёд, шаг за шагом погружаясь в топь, каждый раз чувствуя, как ноги проваливаются глубже в мягкий, холодный ил. Земля под ногами была вязкой и ненадёжной, покрытая зелёной плёнкой ряски, сквозь которую, словно чёрные вены, просвечивали бесконечные корни старых деревьев, давно упавших и наполовину поглощённых болотом.
Егор смотрел под ноги, напряжённо всматриваясь в мутную воду, замечая, как в ней копошатся странные белёсые личинки, скользкие, жирные, размером с большой палец. Они извивались лениво и мерзко, будто реагируя на присутствие людей, и, казалось, следовали за ними, словно чувствуя тепло и биение их сердец. Егор невольно ускорил шаг, стараясь избавиться от ощущения, будто вся эта мерзость сейчас выползет из воды и вцепится ему в ноги.
Через несколько минут из тумана впереди проступил силуэт дома. Старый, бревенчатый, потемневший от времени и сырости сруб с высокой, покрытой густой и почерневшей соломой крышей. На печной трубе гнездились крупные ветки и сухая трава, над которой возвышалось гнездо цапли – птица стояла неподвижно, вытянув шею, будто часовой, следивший за болотом и его жителями.
Дом выглядел здесь настолько неуместным и одиноким, что казался скорее призрачным видением, нежели реальным жилищем человека. Но охотники, истощённые и загнанные ужасом, не стали колебаться и приблизились к крыльцу, ступени которого были сделаны из толстых досок, наполовину прогнивших и покрытых густым слоем мха.
Егор осторожно открыл дверь. Она поддалась легко, тихо скрипнув петлями. Внутри дома неожиданно оказалось тепло и уютно, как будто здесь недавно кто-то жил. В печи потрескивал огонь, наполняя комнату мягким золотистым светом и убаюкивающим теплом. В воздухе витал запах дыма, сухих трав и чего-то сладковато-горького, непонятного, отчего слегка кружилась голова.
На стенах висели пучки сушёных растений, какие-то связки грибов, местами потемневшие и потрескавшиеся от жара печи. В углу стоял старый резной шкаф, покрытый толстым слоем пыли, но казавшийся вполне крепким. Посреди комнаты стоял массивный деревянный стол, покрытый грубой домотканой скатертью, а рядом – широкие лавки, такие же старые и тёмные, как и стены дома.
Внезапно снаружи послышались хлюпающие шаги, приближающиеся с разных сторон. Егор метнулся к двери, быстро захлопнул её и, сорвав с места тяжёлую скамью, подпер ею створку. Савельич судорожно проверял патроны, стоя возле окна и напряжённо всматриваясь, пытаясь разглядеть среди клубящегося дыма и тумана приближающиеся силуэты.
Через минуту в дверь постучали – громко и уверенно.
– Пустите бабушку, окаянные! – раздался из-за двери дребезжащий, сердитый голос. – Чего вы мне тут устроили посреди ночи? Дом мой заняли, а теперь и не пускаете!
Егор и Савельич переглянулись. Глаза их были полны тревоги и недоверия, но голос за дверью звучал так обычно и даже привычно, что казалось абсурдным отказываться от простой человеческой просьбы.
Нехотя Егор отодвинул скамью и осторожно приоткрыл дверь. В комнату шагнула сгорбленная старуха в грязном, застиранном сарафане, поверх которого накинут был тяжёлый тулуп. Волосы её седыми космами выбивались из-под старого платка, лицо было покрыто глубокими морщинами, а на длинном крючковатом носу красовалась огромная бородавка, напоминающая мёртвый, почерневший гриб.
Старуха, словно не замечая настороженных взглядов охотников, поставила на стол плетёную корзину, достала оттуда несколько свежих, сочных мухоморов, красных и блестящих, будто нарисованных художником, затем несколько стеклянных банок с мутной жидкостью, в которой плавали жирные зелёные лягушки и длинные крысиные хвосты, совсем недавно отрезанные, с подсохшими сгустками крови на месте среза.
Савельич сглотнул, побледнев ещё больше. Егор же смотрел на это с нескрываемым отвращением, чувствуя, как его желудок сжимается от тошноты.
– Ну чего уставились, касатики? – усмехнулась старуха, усаживаясь на лавку и внимательно глядя им в глаза своими мутными, словно застеленными пеленой глазами. – Испужались, что ли? Думаете, бабка вам вред принесёт?
Она медленно расставляла свои банки и грибы, бережно поправляя их, будто это были драгоценности, а не отвратительная мерзость.
– Кто ты, бабушка? – наконец выдавил из себя Егор, не сводя взгляда с её морщинистых рук, покрытых тёмными пигментными пятнами, словно следами ожогов.
– Кто я? – старуха усмехнулась, обнажив желтоватые зубы. – Я-то здесь хозяйка, а вы, касатики, гости незваные. Но раз пришли, так уж будьте добры – расскажите мне, что за бесовщину вы тут подняли в тайге. Чую я, сгореть всему скоро, да и вам покоя уже не будет. Беда у вас великая впереди.
Она резко замолчала и посмотрела куда-то за окно, словно видя что-то там, в тёмной глубине болот, что было недоступно их человеческим глазам.
Егор снова взглянул на личинки, копошившиеся в банках старухи, и вдруг почувствовал, как мир вокруг становится ещё более чужим и страшным. В этот миг он отчётливо понял – они не просто спрятались в доме, они попали в ловушку, поставленную чем-то куда более древним и страшным, чем огонь, горящий сейчас в лесах.
*************
Старуха уселась плотнее на широкую лавку, поправила потрёпанный платок и внимательно, почти с жалостью посмотрела на своих неожиданных гостей. В её взгляде, казалось, отражалась вся усталость и бесконечная мудрость болотной ведьмы, чей век длился уже много дольше, чем они могли бы представить.
– Судьба, касатики, штука не простая, – заговорила она тихо, словно рассказывая сказку, слегка покачивая головой из стороны в сторону. – Вот вы решили, мол, добрый поступок совершите, ребятишек этих от пожара уберечь. Только ведь тайга уже судьбу их прописала. Коли назначено было мальчишкам сгинуть – значит, сгинут, как ни крути. Духи да болотцы просто забрали их заранее, чтоб мучиться меньше. А тут вы, два дурня, явились, невесть откуда. Никто уж и не ожидал, что найдутся такие отчаянные да глупые спасатели.
Она вздохнула, поправляя на столе банку с лягушками, и снова продолжила, поглаживая морщинистыми пальцами потемневшие мухоморы:
– Только это, касатики, уже ничего не меняет. Тайга страдает, ей больно сейчас, вот и лезут наружу все подряд: духи, черти, леший носится как оглашенный, своё добро спасает. Только вчера гляжу – с сосны два раза свалился, пока белок своих собирал да в дупло прятал. Бедолага, весь измучился, еле лапы переставляет.
Старуха ненадолго замолчала, глядя куда-то в даль сквозь стены дома, будто видела перед собой все ужасы и неразбериху, царившие сейчас в лесу. Затем вдруг резко очнулась и посмотрела на охотников, прищурившись:
– Вы небось есть хотите, касатики? Скоро ночь, на голодный желудок думать тяжело. Щас я вас покормлю, погодите малость.
Сердца мужчин тревожно дрогнули. Егор невольно сглотнул, ожидая увидеть на столе очередную банку с червями или варёную крысу. Однако старуха подошла к печи, открыла заслонку, и комнату моментально наполнил невероятно вкусный, аппетитный аромат запечённого мяса, картошки и грибов. Достав из печи чугунный котелок, бабка сняла крышку, и горячий пар окутал её морщинистое лицо. Мужчины почувствовали, как их желудки болезненно сводит от голода и предвкушения. Егор даже невольно улыбнулся, поражённый контрастом ситуации.
Старуха суетливо зашуршала в чулане и вернулась с длинными, сочными, ярко-зелёными острыми перчиками, домашними огурчиками, хрустящими, ароматными, и выставила всё это богатство на стол. Затем она снова скрылась в тёмном углу, где долго копошилась, и наконец торжественно выставила на середину стола запылённую бутылку советской водки с красной этикеткой, знакомой каждому мужчине Союза. Затем поставила три тяжёлых гранёных стакана, которые зазвенели, соприкоснувшись с деревом.
Охотники, забыв обо всём на свете, уселись за стол. Савельич дрожащими руками взял в руки ложку и зачёрпнул густой, горячий суп. Вкус был восхитительным – мягкая картошка рассыпалась во рту, мясо нежно распадалось на волокна, грибы добавляли тонкую лесную ноту, заставляя их закрыть глаза от удовольствия. Перец остро защипал язык, огурчики аппетитно хрустели, возвращая в детство, когда бабушкины погреба были полны таких домашних заготовок. Егор налил водки, поднял стакан, и они молча выпили, чувствуя, как огненная жидкость растекается теплом по телу, снимая напряжение и страх.
Старуха не ела, лишь внимательно наблюдала за ними, улыбаясь уголками губ:
– Вот оно, касатики, единственный выход ваш – к Водяному идти. Это он торфянники поджёг, глупец старый. Да и не случилось бы ничего, если бы он с лупой стеклянной не баловался. Нашёл возле пионерского лагеря стекляшку увеличительную, принялся букашек разглядывать, да заснул дурень. А солнышко как жарнуло – вот и пошло полыхать. Хотя, конечно, и так вспыхнуло бы, туристы бутылок понакидали да окурки свои повсюду суют, тьфу, люди одним словом!
Она тихо вздохнула и добавила уже серьёзно:
– Идите к Водяному, только с ним договориться можно. Укроет он вас от огня под трясиной, если уговорите.
Егор внимательно посмотрел на неё:
– А ты что ж, бабушка, как же ты? Пожар-то тебя тоже не минует.
Старуха вдруг расхохоталась звонко и презрительно, будто он сказал величайшую глупость на свете:
– Какая я тебе бабушка, касатик? Тьфу! За меня не беспокойтесь, я, что говорится, ни в огне не горю, ни в воде не тону. А этих троих малых я сама остановлю. Давно уже не ела, а они хоть и не люди уже, но всё детки – сладенькие будут…
Она причмокнула губами и вдруг серьёзно добавила, глядя прямо Егору в глаза:
– Только услуга мне от вас нужна будет. Есть у людей такая штука – кофе называется. Один раз у туристов взяла, пока те спали. Понравилось уж больно. Вот вы мне этого кофе после пожара принесите, да побольше. Я из него похлёбку сварю наваристую, с мясом, пальчики оближешь. Только вот вам лучше и не знать, из какого мяса я её готовлю. Уговор?
Она протянула Егору руку – старческую, высохшую, с длинными жёлтыми ногтями, похожими на обломанные когти. Мужчины переглянулись, потом Егор нерешительно, но всё-таки пожал её руку, чувствуя ледяной холод её кожи и понимая, что только что заключил сделку с кем-то, кто куда древнее и страшнее тех существ, от которых они только что спаслись. Но выбора у них уже не было – лишь тайга, ночь и страх, стоящий у порога.