Роман проснулся с ощущением краски на пальцах. Он машинально потёр большим и указательным пальцами, ожидая почувствовать маслянистую текстуру, но кожа оставалась сухой. Разумеется! Всего лишь сон… Очередной сон, в котором он стоял перед мольбертом, смешивал цвета на палитре и широкими уверенными мазками создавал что-то прекрасное. Что-то, чего он никогда не смог бы создать в реальной жизни.
Сны начались три месяца назад — в тот день, когда он получил известие о смерти дальнего родственника. Человека, которого Роман никогда не видел и даже не слышал о его существовании, — некоего Семёна Галкина, кажется внучатого племянника его прадеда… Какая-то седьмая вода на киселе, ничего для него не значащая.
Романа знал родственников только на уровне ближайшего родства. Это были партийные работники средней руки, инженеры и учителя советского периода, относительно близкие в понимании его современности. Он никогда не углублялся в детали ветвей рода, не имея к этому тяги и любопытства. Да и какая нужда? Известная ему родословная выглядела предельно заурядной - никаких патентов, выдающихся талантов и скелетов в шкафу. У всех его родственников протекала размеренная, предсказуемая жизнь, такая же, как у него самого. Зачем лезть глубже?
И Роману, как человеку рациональному и занимающему должность технического переводчика в крупной IT-компании, этих знаний было достаточно на уровне современного мышления, стандартов и требований к жизни. Он имел стабильную зарплату, ипотеку на малогабаритную студию и бывал на редких свиданиях с такими же вечно занятыми девушками.
И вдруг — наследство. Дом в пригороде Санкт-Петербурга, земельный участок и, судя по документам от нотариуса, приличная сумма на банковском счёте покойного. Словно Вселенная решила посмеяться над его размеренным существованием, внезапно вручив ему ключ от парадной двери в другую жизнь. Странное совпадение, о котором Роман старался много не думать, ведь совпадения случаются, когда их специально ищешь.
Однако примерно тогда же начались и сны — яркие, подробные, заполняющие его ночи образами совершенно другой жизни. Жизни художника из девятнадцатого века, создававшего полотна, перед которыми зрители замирали от восторга. И это было особенно иронично для человека, который в школе с трудом получал тройки по рисованию и чья эстетическая чувствительность ограничивалась выбором обоев для своей крошечной квартиры.
Сначала было лишь смутное ощущение кисти в руке, запах скипидара и льняного масла. Потом появились образы мастерской — просторной комнаты с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на пасмурный питерский пейзаж. Затем Роман начал узнавать людей — натурщиц, других художников, заглядывавших с бутылкой дешёвого вина, чтобы обсудить новые течения в искусстве, богатых меценатов, брезгливо оглядывавших беспорядок в студии.
А вчера впервые пришло имя. Александр Захарьин. Он проснулся с этим именем на устах, абсолютно уверенный, что именно так звали того, кем он был во сне. Это стало последней каплей. Весь день Роман провёл за компьютером, изучая архивы и базы данных, пытаясь найти хоть какие-то упоминания о художнике с таким именем. Но Александр Захарьин словно никогда не существовал. Или существовал настолько незаметно, что не оставил следов в истории искусства.
Этим утром Роман вновь проснулся разбитым. Он потёр глаза и посмотрел на часы. Половина шестого утра — слишком рано, чтобы вставать, но слишком поздно, чтобы пытаться снова уснуть. К тому же он боялся возвращаться в сон. Боялся снова стать Александром, почувствовать его вдохновение и отчаяние, его любовь к искусству и страх забвения. Эти чувства становились слишком реальными, слишком личными. Как будто он существовал в двух параллельных жизнях, между которыми граница с каждым днём становилась всё тоньше.
Он поднялся, заварил крепкий кофе и уселся за ноутбук. Вчера поздно вечером пришло письмо от нотариуса: к наследству добавилась неожиданная находка — сундук с личными вещами, обнаруженный замурованным в стене во время подготовки дома к продаже. Требовалось личное присутствие.
Роман перечитал письмо трижды, пытаясь унять дрожь в руках. Что это за розыгрыш? Такой полосы везения не бывает, всё слишком подозрительно.
Через два дня Роман уже выходил из вагона поезда на Московском вокзале Санкт-Петербурга. Город встретил его хлесткими ударами влажного ветра по лицу и небом, затянутым серой пеленой до самого горизонта. Роман замер на перроне, оглушённый странным чувством. В этом воздухе, пропитанном влагой Невы и запахом опавшей листвы, было что-то мучительно знакомое. Не из туристических поездок и не из книг — из снов, из чужих воспоминаний, отчего-то теперь ставших его собственными.
Стоило Роману свернуть с проспекта в переулок, как сознание услужливо подсказывало, что сейчас должна появиться булочная с вывеской, украшенной позолоченными кренделями, однако вместо неё был банк со стеклянным фасадом. Ноги сами несли его к местам, которые он словно помнил, но никогда не видел. Он знал, как должен выглядеть дом, стоящий на углу набережной, вплоть до лепнины над окнами второго этажа, — но, подойдя ближе, увидел совсем другое здание. Фантомная память чужой жизни накладывалась на реальность, создавая психоделический эффект палимпсеста — древнего пергамента, на котором новый текст писался поверх стёртого старого, но тот всё равно проступал сквозь чернила, искажая смысл.
К вечеру Роман был измотан до изнеможения своим раздвоением восприятия. Голова гудела от противоречивых сигналов в мозгу и состояния дежавю. А в путанице переулков мерещились призраки девятнадцатого века — кареты на мощеных улицах, дамы в тяжелых платьях, чинные господа с тростями.
Встреча с нотариусом была короткой и формальной. Сухощавый мужчина с аккуратно подстриженной бородкой передал ему ключи от дома, пачку документов и тяжёлый деревянный сундук, окованный потемневшим от времени металлом.
— Сотрудники компании, готовившей дом к продаже, нашли его в нише между стенами, — пояснил нотариус. — По закону всё содержимое дома переходит к вам, как к единственному наследнику. Хотя, признаюсь, мне любопытно, что там внутри. Вещь явно старинная.
Роман кивнул, не находя слов. Он чувствовал странное волнение, глядя на потёртые временем замки. Как будто прикасался к чему-то, что уже знал.
В отель он вернулся поздно вечером. Поставил сундук на пол возле кровати и долго смотрел на него, не решаясь открыть. Что-то подсказывало ему, что содержимое этого ящика навсегда изменит его жизнь. Граница между сном и реальностью, и без того зыбкая, грозила исчезнуть совсем.
Наконец, собравшись с духом, он опустился на колени. Замки поддались на удивление легко, как будто кто-то регулярно смазывал их маслом все эти годы. Крышка открылась с тихим скрипом, а в нос ударил запах старости, красок и пыли.
Внутри лежали аккуратно сложенные холсты, старые тюбики с засохшей краской, несколько кистей, завёрнутых в выцветшую ткань, и стопка писем, перевязанных выцветшей лентой. Роман осторожно взял верхний холст и развернул его.
С полотна на него смотрела молодая женщина в тёмном платье с высоким воротником. Её глаза, казалось, следили за каждым движением Романа, а в уголках губ пряталась едва заметная улыбка. Он знал это лицо. Видел его во сне — натурщица Анна, жена мелкого чиновника, тайком позировавшая художникам, чтобы заработать на новое платье.
Сердце Романа колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он перебирал холсты один за другим — пейзажи Петербурга, портреты незнакомых людей, наброски обнажённых натурщиц — и узнавал каждый из них. Все они были созданы рукой Александра Захарьина. Рукой человека, которым он становился во сне.
Когда с картинами было покончено, Роман взялся за письма. Пожелтевшая от времени бумага хрустела под пальцами, а выцветшие чернила местами расплылись, делая текст трудночитаемым. Но он разбирал слово за словом, погружаясь в историю, которая одновременно была и не была его собственной.
Письма рассказывали о молодом художнике Александре Галкине, сыне богатого промышленника Захара Галкина. О его страсти к живописи, которую отец считал блажью и пустой тратой времени. О конфликте между ними, который привёл к тому, что Александр взял псевдоним - Захарьин, отказался от финансовой поддержки семьи и пытался пробиться в мир искусства самостоятельно. Об амбициях, которым не суждено было сбыться, о картинах, которые так и не увидели свет.
Последнее письмо, датированное ноябрём 1891 года, было адресовано отцу. В нём Александр сообщал о своей тяжёлой болезни и просил прощения за то, что не оправдал его надежды. На полях другими чернилами и другим почерком была сделана приписка: «Прости меня, сын за гордыню. Ты умер, не дождавшись моего ответа на это письмо. Я во многом был не прав».
Роман отложил письма и закрыл глаза. В висках стучало, а перед глазами плыли тёмные пятна. Всё складывалось в странную, невозможную картину. Он, Роман Галкин, последний наследник неизвестного ему Семёна Галкина, вдруг оказался потомком некоего Захара Галкина и видел во сне жизнь его сына Александра — художника, о существовании которого никогда не подозревал. Видел его глазами, чувствовал его руками, дышал его лёгкими.
Как такое возможно? Генетическая память? Мистическая связь между поколениями? Или просто сбой в работе мозга, вызванный стрессом и усталостью? Роман медленно погружался в пучину вопросов, на которые не мог ответить.
Он не помнил, как уснул. Просто в какой-то момент реальность растворилась, и он снова оказался в мастерской Александра. Но на этот раз всё было по-другому. Он не просто наблюдал за происходящим изнутри чужого сознания — он был там полностью, одновременно и Романом, и Александром, со всеми воспоминаниями обоих.
Художник сидел перед чистым холстом, бледный и измождённый. Его лихорадило, каждый вдох давался с трудом. Туберкулёз, не оставлявший шансов на выздоровление, превратил некогда крепкого мужчину в живой скелет. Но в его глазах горел огонь — тот самый огонь, который Роман так часто чувствовал в своих снах. Страсть к искусству, желание оставить после себя хоть что-то, что переживёт его тело.
Александр окунул кисть в краску и сделал первый мазок. Потом второй, третий. Картина рождалась прямо на глазах у Романа — автопортрет умирающего художника, смотрящего за пределы полотна, за пределы времени. Смотрящего прямо на него, на своего потомка, которому суждено было увидеть эти работы спустя более века после их создания.
Проснувшись, Роман долго лежал неподвижно, глядя в потолок гостиничного номера. Сон был настолько ярким, настолько реальным, что он почти физически ощущал боль в груди, которую испытывал Александр при каждом вдохе. Его не покидало чувство, что увиденное было не просто сном. Что Александр каким-то образом пытался связаться с ним через века, стремясь передать какое-то послание.
Он встал и подошёл к сундуку. На самом дне, под всеми холстами и письмами, лежал ещё один свёрток. Развернув ткань, Роман замер — это был автопортрет. Тот самый, который он видел во сне. Александр Захарьин смотрел на него с холста — болезненно худой, с впалыми щеками и лихорадочным блеском в глазах, но с таким выражением внутренней силы, что захватывало дух.
А в уголке картины, почти незаметная на первый взгляд, была крошечная надпись: «Тому, кто увидит мои сны. Тому, кто закончит то, что я не успел».
Роман смотрел на эти слова, и внутри него что-то щёлкнуло. Несмотря на отсутствие художественного таланта, он вдруг понял, что именно должен сделать. Вместо того чтобы осматривать дом и встречаться с риелторами, Роман провёл следующую неделю, фотографируя каждую картину из сундука с высоким разрешением. Затем он бережно оформил каждую работу художника в раму под стекло в ближайшей багетной мастерской. А вечерами в гостиничном номере сидел за ноутбуком, изучая работы современников Александра в онлайн-галереях, погружался в эпоху, стили и художественные техники.
Сны продолжились, но теперь Роман их ждал. Он проникался ими. А проснувшись с ощущением краски на пальцах, не пытался рисовать, но тут же с воодушевлением садился за компьютер. Используя свои технические навыки, он начал создавать программу, способную генерировать стиль Александра Захарьина на основе искусственного интеллекта.
Роман загружал в алгоритм отснятые работы прадеда, добавлял параметры, описывающие его сны, — цвета, композиции, образы — и машина превращала эти данные в новые картины. Сначала результаты были неуклюжими, но с каждой итерацией, с каждым новым сном алгоритм совершенствовался.
Он создал программу, которая имитировала не только существующую технику Александра, но и развивала её так, как если бы художник прожил дольше, взрослея и меняясь в жизненных вкусах и приоритетах. Так, как говорил и действовал во снах сам Александр. Искусственный интеллект создавал альтернативную художественную реальность — ту самую, которую Роман каждый день наблюдал и переживал во сне.
Спустя полгода кропотливой работы он создал первую виртуальную выставку. С помощью VR-технологий Роман построил цифровую копию той самой мастерской с высокими потолками из своих снов, наполнив её картинами, существующими только в цифровом пространстве, — работами, которые Александр мог бы написать, если бы прожил полноценную жизнь.
Успех пришёл неожиданно. Новаторский подход Романа, объединивший утерянное творчество предка XIX века с передовыми технологиями XXI, привлёк внимание сначала специализированных интернет-порталов, а затем и крупных галерей. «Возрождённые шедевры» — так называлась его первая физическая выставка, на которой принтеры воссоздали цифровые работы на холстах, имитируя текстуру масляных красок. И в углу каждой картины его программа самостоятельно добавляла крошечную подпись — не его имя и не имя Александра, а что-то среднее между ними, нечто, напоминающее обе подписи одновременно. Словно два художника, разделённые веком, объединились.
Теперь его жизнь приобрела новые оттенки, новый смысл. И лишь иногда, просыпаясь от особенно ярких впечатлений, Роман задавался вопросом: кто кого видит во сне? Он Александра? Или Захарьин наблюдал за потомком из будущего, воплощающего его нереализованные замыслы в формах, которые он никогда бы не смог себе представить при жизни?
Сны не прекратились, но изменились. Теперь это был диалог между художниками из разных эпох — один работал кистью и маслом, другой — кодом и алгоритмами. Вместе они создавали искусство, которое не принадлежало ни прошлому, ни настоящему, но объединяло оба времени в единое целое.