Среди современных произведений искусства, посвященных гомеровскому эпосу, отдельное место занимает приобретший известность мюзикл Epic. Работа над ним началась в 2019 году, хотя первые наброски песен были опубликованы автором (Хорхе Ривера-Эррансом) только в 2021. Первоначально мюзикл планировался как адаптация всего гомеровского эпоса, однако эта задача оказалась слишком трудоемкой, из-за чего автор решил остановиться только на «Одиссее». Площадкой, на которой первоначально выходил мюзикл, был TikTok, кастинг на роли проходил там же. В аккаунте Ривера-Эрранса можно отследить весь процесс постепенного создания мюзикла, от нуля и до нынешнего момента. Последние песни были опубликованы совсем недавно — в декабре этого года. На данный момент мюзикл насчитывает 40 песен и разделен на 2 акта, — больше двух часов прослушивания в сумме. Очень серьезный размах для проекта, который первоначально не имел никакого финансирования и создавался исключительно на добровольных основах.
Для нас мюзикл интересен, прежде всего, своими эстетическими корнями. Каким образом был адаптирован греческий мир в мюзикле? Насколько удачной оказалась эта адаптация? Поскольку лучше всего я ознакомлен с греческой «психологией», отвечать на вопросы я буду именно с этой перспективы, т.е. с точки зрения удачности описания и самоописания героев. Отмечу, что Epic не преследовал цель точной исторической реконструкции, напротив: для Ривера-Эрранса было важно, что мюзикл напоминал аниме или игру, то есть «подражал их захватывающему ощущению роста». Однако при этом мюзиклу удалось неплохо передать некоторые моменты раннего греческого мировоззрения, которые мы можем наблюдать у самого Гомера.
Например, в мюзикле проводится явная антропологическая и психологическая разница между героями и богами. Как и в «Одиссее», человеческая природа понимается как слабая и несовершенная, значительно уступающая божественной. Однако зачастую эта дихотомия выражается косвенно (например, как явление Зевса в песне «The Horse and The Infant»: «A vision of what is to come, can not be outrun, can only be dealt with right here and now» («Образ того, что грядет, чего не избежать, и что должно быть совершено здесь и сейчас»)), а «человечность» героя понимается в его личной любовной привязанности или сравнительно с «чудовищностью», на которой человек способен. Очевидно, что на вопрос «За что мы деремся?» у стен Трои Одиссей никогда бы не ответил «За Пенелопу и Телемаха» («What do you live for? Penelope. What do you try for? Telemachus»). Также он вряд ли позволил себе сказать: «Deep down I would trade the world to see my son and wife» («В глубине души я променял бы мир на возможность увидеть сына и жену»). Одиссей хотел вернуться домой, но дрался он по той причине, что исполнял клятву как один из женихов Елены, а также для того, чтобы покрыть себя славой благодаря добродетельному военному поведению. Он дрался не за жену и ребенка, а за себя и за Грецию в целом.
Epic слишком часто обращается к концепции личной вины, которая, как считал Э.Р. Доддс, в целом не была свойственна греческому мышлению. Х. Ллойд-Джонс в «Справедливости Зевса» отмечает, что виденье Доддса ограничено его стремлению к фиксации моральных изменений. Сам Ллойд-Джонс принимает более мягкую позицию, сообразно которой культура вины и культура стыда соприсутствуют в раннем греческом мышлении. Однако даже такая оговорка не позволяет сказать, что гомеровский Одиссей так тяжело личностно переживал необходимость умертвить Астианакта. Можно сравнить этот эпизод с «Ифигенией в Авлиде» Еврипида. Агамемнон, который вынужден был пожертвовать дочерью для того, чтобы греческие корабли могли без препятствий отплыть от берегов Эллады, рассуждает совсем не как Одиссей. Дело не в том, что Ифигения — просто ребенок; дело в том, что она — плоть от плоти Агамемнона, и, в отличие от Елены, ради которой эта жертва приносится, социально невинна (ничего плохого для греческого общества не сделала). Таким образом, Epic рисует греческую психологию слишком персоналистской, какой она могла быть только после появления и распространения христианства, но никак не во времена Гомера.
Кроме того, нередко авторы Epic прибегают к обрисовке пограничных эмоций, связанных с тем, что греки бы назвали манией. Одиссей и многие другие герои ведут себя чересчур эмоционально. Например, Одиссей срывается на нимфу Калипсо в песне «Love in paradise» (название уже много говорит об исторической аккуратности авторов): «You don’t know what I’ve gone through; every friend, I saw them die and all I her are screams» («Ты не знаешь, через что я прошел; все мои друзья умерли, и все, что я слышу — их крики»). В большей части песен Одиссей просто-напросто ноет, в то время как у Гомера он, напротив, призывает себя терпеть все злоключения. Его многострадальность сочетается со сдержанностью чувств и превозмоганием. Совершенно другой образ Одиссея — отчаявшегося больного ПТСР — зачем-то рисуют многие современные произведения, вдохновленные этой историей.
И это печально, потому что логика «Одиссеи» — не про то, что все плохо. Она про то, что всё может быть хорошо, если ты постараешься. Она про то, что боги вкладывают в умы людей праведные мысли. Она про то, что путь домой может быть долгим, но все-таки имеет свой конец.
Это не любовный ромком, не персоналистская христианская драма, не психологический военный триллер и не хоррор-стори. «Одиссея» — это героический эпос, в котором изначально довольно много «захватывающего ощущения роста». Хороший вопрос — а надо ли было добавлять еще?
Александра Ильина (а.и.)