Когда я впервые обратил внимание на ту девочку, она была довольно обычным ребёнком, чуть пухленьким, но без каких-то крайностей. Наши дети ходили в один класс, мы иногда пересекались при встречах у школы. Я не был особо внимателен к чужим семьям – ведь у всех своя жизнь. Но в какой-то момент начал замечать: её мать постоянно что-то ей суёт – то булочку, то пакет чипсов, то шоколадку. «Поешь, чтобы не осталась голодной», – приговаривает она. Ну, думаю, это её дело, кормит как может, может, девочка действительно голодная после занятий.
Но уже тогда что-то царапнуло: прямо возле школы, в любое время суток, мать непрерывно предлагала еду. Мысли тогда у меня были невнятные: Окей, лишний вес – их проблема, а мне-то что?
Прошло пару месяцев. Я всё больше замечал, как дочь её становится более округлой. Мои глаза начали различать, что она растолстела довольно быстро – уже к концу первого класса обхват её талии (если так можно сказать у ребёнка) явно выделялся среди одноклассниц. Но что меня ещё сильнее озадачивало: мать отчего-то при всём при этом ругала девочку за жир. Я как-то услышал, как она повышенным тоном говорит: «Ну что, снова задыхаешься на физре? Не умеешь бегать, обросла сальными складками!» А потом тут же: «Давай-ка ещё сосиску съешь, а то голодная будешь». Полный когнитивный диссонанс.
Я тогда отошёл в сторону: Как такое понимать? Ты сама её откармливаешь, а потом сама же стыдишь за вес? Но я же не мог влезть, чужая семья.
Со временем этот абсурд становился всё заметнее. Года шли, наши дети подросли, а девочка эта (назовём её Маша) всё больше напоминала шарик. Когда наши дочери собирались в спортзал, Маша уже не шла с ними – якобы из-за лишнего веса стеснялась, а, возможно, мать не пускала. Но что поражало: мать продолжала таскать ей бесконечные плюшки, чипсы, сладкие напитки. А в следующий момент могла резко сказать: «Фу, посмотри, какая ты жирная, тебе уже ничего не поможет, кроме диеты!» И девочка безмолвно опускала глаза, но тут же брала из рук матери очередной батончик. Словно гипноз.
Мне стало искренне жалко ребёнка, потому что, ну, понятно же: её делают заложницей. Если бы мать настаивала на ЗОЖ, на нормальной еде, но нет: сама скармливает лишние калории и одновременно позорит дочь за ожирение. Тревожное зрелище. Я видел, как Маша ходит, утупив взгляд, зачастую с пятном от майонеза или кетчупа на футболке. И мать рядом, с таким тоном, будто обвиняет её: «Опять вся в соусе! Ничего не можешь аккуратно!» – а потом засовывает ей в руку упаковку с пирожком. Это выглядело как… некая форма насилия под видом «заботы».
Я наблюдал всё это в основном со стороны: когда забирал дочь, видел их тоже. Мать крикнет:
— Мария, опять не влезла в штаны? Да что ж ты за бегемот! На, съешь вафельку, только быстрее.
Серьёзно, почти дословно. И девочка, роняя слёзы, ест ту вафельку. У меня внутри каждый раз сжималось что-то: Это какой-то психологический садизм?
Впрочем, я не хотел быть героем, лезть с советами. Чужая семья, чужое дело. Да и, скажем честно, у меня своих хлопот хватает. Но почему-то сцены эти не давали мне покоя. Иногда рассказывал жене: «Представляешь, у нас в школе есть такая мама…» Жена качала головой: «Жуть, но что поделаешь…»
Спустя ещё пару лет я видел, как Маша уже в четвёртом классе выглядит намного крупнее сверстниц. Над ней в школе начали подшучивать: «Колобок», «Большая Маша». Мать, видя все это, продолжала одно и то же: «Вот, держи пиццу, только не забудь – ты же уже свинюха!» Или «Не позорь меня, смотри, какой у тебя живот! А тут ещё печенюшка для перекуса.» Абсурд.
Недавно я случайно услышал их диалог на автобусной остановке. Я стоял за ними, мать не заметила. Она выговаривала дочке:
— Я уже устала покупать тебе новую одежду, всё растёшь вширь. Но виновата ты сама, слишком обжираешься.
И тут же из пакета достаёт какой-то пирожок, суёт ей:
— Покушай, а то жалуешься, что голодная.
У меня челюсть упала. Как она умудряется проговорить про «обжираешься» и через секунду вложить в руки еду? Девочка взяла пирожок, откусила, расплакалась тихонько, а мать будто не замечает. Смотрит в телефон.
В те минуты я понял: это не просто странная ситуация, это, похоже, реально жестокая игра. Мать сознательно создаёт для дочери условия, где та толстеет, а потом унижает её за это. Может, ей нравится чувство власти? Может, есть какая-то психологическая патология? Я, конечно, не психолог, но здесь налицо классический «двойной посыл»: «Ешь, толстей» – «Фу, ты жирная, плохая». Маша, судя по всему, в растерянности, никакой поддержки, у неё нет отца (кажется, он не появляется в школе никогда).
Я в тот же вечер рассказал жене:
— Слушай, это же ужас, как будто мать ломает психику девочке.
— Может, у неё по-другому не умеет? — пожала плечами жена. — Ты же не сможешь вмешаться, это их семья.
Я понимаю, закон не запрещает родителю кормить ребёнка. Тем более формально – это не побои, не насилие в очевидном смысле. Но ведь это… насилие другого вида. Я всё размышлял, каково бедной Маше жить под таким прессом. Скорее всего, к подростковому возрасту у неё будут и серьезные проблемы со здоровьем, и психологические травмы. Но ничего не сделаешь, если никто не заявит о жестоком обращении. И сама Маша, похоже, слишком запугана, чтобы жаловаться.
Время идёт. Моя дочь уже пяток окончила, а Маша тоже в пятом, судя по соцсетям их класса, она ещё больше поправилась, стала замкнутой. Матери не раз замечали в школе, всё та же история: «Она у меня такая лентяйка, всё ест, а потом ноет». И при этом суёт ей шоколад. Учителя говорят: «Да, странная пара, но что мы можем…»
Иногда думаю, может, написать анонимку в опеку? Но не знаю, считается ли это поводом для проверки. Ведь формально ребёнка кормят, одет, не избит. А то, что мать морально издевается? Сложно доказать.
Недавно (вот буквально вчера) опять увидел их на улице. Мать, как обычно, жёстко кричит:
— Идём быстрее, корова, опаздываешь! И не жуй на ходу, растолстеешь ещё больше!
Но руку, которой она ей резко указывает: «Туда иди!», при этом сжимает пакет, откуда торчит слойка с повидлом. Девочка заплаканная, но молчит, опустив голову. Я шёл за ними, хотел хоть как-то сказать: «Может, хватит?» — но не решился, опять же чужая семья, боялся конфликта. Или что мать начнёт орать на меня: «Чего лезешь?»
И вот я дома пишу эти строки, переполнен возмущением. Как можно быть таким противоречивым? Закармливать ребёнка, а потом винить за его ожирение. Не могу это назвать иначе, кроме как психологическое издевательство. Может, ей самой нравится, что девочка становится зависимой, ведь мамина пища = любовь? А потом унижает её, чтобы удержать в комплексе вины? Это, кажется, хрестоматийный случай газлайтинга и эмоционального насилия.
Я осознаю, что быть наблюдателем не даёт мне прав на вмешательство, кроме совета. Но, может, когда-нибудь придёт момент и я смогу указать на это как на жестокость. Или, может, кто-то на стороне заметит, снимет на видео… Не знаю. Мир несправедлив. Но выговориться об этом всё равно важно, чтобы показать, что бывает и такая форма насилия, не видимая на первый взгляд.
Сейчас Маша уже пятиклассница, мать, как и прежде, запихивает в неё калории и одновременно орёт: «Станешь слоном, кто тебя замуж возьмёт?» Мне страшно думать, какой она вырастет с таким чувством собственного «я» — без воли, без уверенности, что может распоряжаться своим телом. А мать, похоже, наслаждается этим контролем.
Я еду за дочерью в школу, вижу их опять. На глазах мать даёт Маше бутерброд с колбасой, машет рукой: «Не забудь, у тебя лишний вес, следи за собой!» И всё, девочка берёт и ест молча. Сердце моё сжимается. Думаю: «Неужели никто не остановит эту женщину?» Но люди, как правило, заняты собой. Да и я, честно, тоже просто прохожу мимо.
И это остаётся во мне дискомфортом: я, кажется, наблюдаю зарождение будущей трагедии. И у меня нет способа вмешаться, кроме как кричать в пустоту: «Да что ты делаешь, мать, сама растолстила дочь и сама же её презираешь!» Возможно, когда Маша станет подростком, последствия будут необратимы: расстройства пищевого поведения, депрессия, буллинг. Я внутренне содрогаюсь. Но история эта, увы, такая – о жестоком материнстве, замаскированном под заботу, увиденном со стороны, где окружающие либо не замечают, либо молчат.
Конец