— Какая пенсия? Ты же мне всю жизнь должна! — Витька усмехнулся, глядя на меня с той своей кривой улыбочкой, от которой у меня всегда внутри всё холодело. Он стоял в дверях кухни, небритый, в мятой куртке, и вертел в руках мою банковскую карточку. — Давай, мам, не жмись. Это ж последние твои деньги перед пенсией, а мне сейчас нужнее.
Я сидела за столом, передо мной лежала стопка квитанций за квартиру, которые я только что разбирала. Руки ещё дрожали от утренней смены в магазине — полы мыть не сахар, особенно в мои шестьдесят два. А тут ещё сынок пожаловал. Последнюю зарплату, тринадцать тысяч с мелочью, я сняла утром, чтобы протянуть до пенсии. И вот он, как по часам, явился.
— Вить, — я старалась говорить спокойно, хотя голос предательски дрогнул, — это мои деньги. Я их заработала. Мне за свет платить, за воду, за лекарства. А ты… ты же обещал работу найти. Где твои деньги?
Он фыркнул, будто я сморозила что-то смешное, и плюхнулся на стул напротив. Карточку положил перед собой и стал постукивать по ней пальцами.
— Мам, ну ты даёшь. Какая работа? Ты хоть знаешь, как сейчас тяжело? Кризис, работы нет, а мне жить на что-то надо. И вообще, — он наклонился ближе, — ты мне всю жизнь должна. Я ж твой сын. Ты меня родила, воспитала, а теперь что — на шею мне сесть хочешь?
Я посмотрела на него и не знала, что сказать. В горле ком стоял, а в голове крутилось одно: как же так? Витька, мой единственный сын, которого я растила одна, без мужа, который сбежал, когда ему два года было. Я на трёх работах пахала, чтобы он в садик ходил, в школу, чтобы у него кроссовки новые были, а не с дырками. А теперь он сидит тут, тридцать пять лет человеку, и говорит, что я ему должна.
— Виктор, — я всё-таки собралась с силами, — ты взрослый мужик. У тебя своя жизнь. Я тебе всю молодость отдала, а теперь хочу хоть немного для себя пожить. Пенсия через неделю, и то копейки. Отдай карточку.
Он прищурился, помолчал, а потом резко встал, сунул карточку в карман куртки и шагнул к двери.
— Ладно, мам, не хочешь по-хорошему — как знаешь. Я эти деньги возьму, а ты потом не жалуйся, что я к тебе не прихожу.
И ушёл, хлопнув дверью так, что стакан на столе задребезжал. Я сидела, смотрела на пустое место, где он только что был, и чувствовала, как слёзы катятся по щекам. Тринадцать тысяч — это всё, что у меня было до конца месяца. А теперь что?
На следующий день я пошла к соседке, тёте Маше. Она старше меня на десять лет, но держится молодцом — сама огород копает, сама банки крутит. Я постучала к ней в дверь, держа в руках пустую сумку, в которой утром несла хлеб из магазина.
— Мария Ивановна, можно к вам? — я заглянула в её тёплую кухню, где пахло борщом и свежими пирожками.
— Заходи, Галя, чего на пороге топчешься? — она махнула рукой, вытирая ладони о фартук. — Чайник как раз закипел.
Я села за её стол, деревянный, потёртый, но чистый, и рассказала всё: про Витьку, про деньги, про то, как он меня вчера оставил ни с чем. Тётя Маша слушала, подперев щеку рукой, а потом вздохнула.
— Галь, ну что ж ты за мать такая? — начала она, но без злобы, а как-то устало. — Ты ж его разбаловала. Он с детства у тебя всё на блюдечке получал, а теперь привык, что ты ему кошелёк. Мой-то Сашка тоже не подарок, но я ему сразу сказала: или работай, или вали из дома. А ты своего всё тянешь.
— Да как не тянуть, Маша? — я развела руками. — Он же мой сын. Один у меня. Я ж для него старалась, чтобы он не как я, не в нищете. А он…
— А он тебя обобрал, — она покачала головой. — И будет обирать, пока ты ему позволять будешь. Ты с ним поговорить пробовала? По душам?
— Пробовала, — я горько усмехнулась. — Он только смеётся. Говорит, что я ему должна, что я его в этот мир притащила, а теперь отдувайся.
Тётя Маша встала, налила мне чаю в старую кружку с ромашками и поставила тарелку с пирожками.
— Ешь, Галя. И думай, что делать. Если так дальше пойдёт, он тебя до нитки разденет. Может, к участковому сходить? Всё-таки деньги забрал, это не шутки.
Я кивнула, но в душе понимала, что не пойду. Какой участковый? Это ж мой сын, не чужой человек. Хотя, глядя на пустую сумку, я уже не была так уверена.
Через пару дней я встретила Витьку случайно, у подъезда. Он шёл с пакетом из пивного магазина, а рядом с ним топала какая-то девица — крашеная блондинка в короткой юбке. Я остановилась, как вкопанная, а он меня заметил и ухмыльнулся.
— О, мам, привет! — он подошёл ближе, а девица осталась курить у скамейки. — Чего такая кислая? Опять из-за денег переживаешь?
— Вить, — я сжала кулаки, чтобы не сорваться, — отдай мне мою зарплату. Мне жить не на что. Ты хоть понимаешь, что я без копейки осталась?
— Да ладно тебе, — он махнул рукой. — Я ж не всё забрал, там на карточке что-то осталось, небось. А мне сейчас позарез надо было — долг отдать. Ты же не хочешь, чтобы меня по голове настучали?
— А мне что делать? — я повысила голос. — Мне тоже долги отдавать надо! За квартиру, за свет! Ты хоть раз подумал, как я выкручиваюсь?
Он закатил глаза, будто я ему лекцию читаю, и достал из кармана мятую пятитысячную.
— На, держи, — бросил он купюру мне в руки, как подачку. — Хватит ныть. И вообще, мам, расслабься. Скоро пенсия, будешь жить как королева.
Я посмотрела на пятёрку в своей руке и почувствовала, как внутри всё кипит. Пять тысяч из тринадцати — это что, щедрость такая? Но он уже отвернулся и пошёл к своей блондинке, даже не попрощавшись.
Дома я сидела и считала: пять тысяч на две недели. Это хлеб, крупа, коммуналка — и всё. Лекарства от давления, которые мне врач выписал, я уже не куплю. А Витька, небось, пиво пьёт и с этой своей девкой гуляет. И ведь даже не стыдно ему.
На работе я рассказала всё Люське, моей сменщице. Мы с ней вместе полы моем в магазине уже третий год, и она меня всегда выручает — то пирожок принесёт, то мелочь одолжит. Она выслушала, вытерла руки о тряпку и посмотрела на меня, как на ребёнка.
— Галь, ты дура, прости за грубость, — начала она. — Ты чего ему потакаешь? Он же тебя за тряпку держит. Напиши на него заявление, пусть участковый его прижмёт.
— Да как я напишу? — я чуть швабру не уронила. — Это ж мой сын, Люсь. Я ж его в тюрьму не посажу.
— А он тебя в гроб загонит, — она прищурилась. — Ты хоть раз ему по морде дала? Или хотя бы дверь перед носом захлопнула?
— Не могу я, — я опустила голову. — Он же мой Витька. Я его маленьким помню, как он мне цветы с клумбы рвал, как «мама» первое сказал…
— Ну и что? — Люська фыркнула. — Это было тридцать лет назад. А сейчас он тебя обворовывает. Галь, очнись. Или борись, или смирись, но тогда не жалуйся.
Я промолчала. Она права, конечно, но как бороться с собственным сыном? Я всю жизнь для него жила, а теперь что — враги?
Через неделю пенсия пришла — пятнадцать тысяч с копейками. Я пошла в банк, сняла деньги и думала, как распределить: коммуналку закрыть, лекарства купить, может, сапоги новые взять, а то старые в дождь текут. Но не успела я домой дойти, как Витька опять нарисовался. Позвонил, голос весёлый, будто ничего не было.
— Мам, ты дома? Я зайду щас, поговорить надо.
— Вить, я только с банка, — я сразу напряглась. — Ты опять за деньгами?
— Да ты что, мам, — он засмеялся. — Просто соскучился. Чайку попьём, поболтаем.
Я поверила. Дура, конечно, но поверила. Он пришёл через час, с пустыми руками, но с той же ухмылкой. Сел за стол, взял печенье из вазочки и начал:
— Мам, у меня тут проблема. Машину чинить надо, а денег нет. Одолжи десятку, а? Я отдам, как работу найду.
— Десятку? — я чуть чаем не подавилась. — Вить, это вся моя пенсия! Мне жить на что?
— Ну, мам, — он развёл руками, — ты же мне должна. Я ж твой сын. А машина мне для работы нужна, без неё я вообще пропаду.
Я посмотрела на него и поняла, что это конец. Сколько можно? Я встала, подошла к шкафу, достала кошелёк и положила перед ним пять тысяч.
— Бери, — сказала я тихо. — Но это последний раз. Больше у меня ничего не проси.
Он схватил деньги, подмигнул и ушёл, даже спасибо не сказал. А я осталась сидеть, глядя на оставшиеся десять тысяч, и думала: хватит ли мне сил перестать быть его кошельком?
Прошёл месяц. Витька звонил пару раз, но я не брала трубку. Потом он пришёл сам, постучал в дверь, но я не открыла. Слышала, как он ругался под дверью, называл меня неблагодарной, а потом ушёл. Я сидела в темноте, слушала тишину и чувствовала, как сердце болит. Но впервые за долгое время я не плакала.
На работе Люська похвалила:
— Молодец, Галь. Так и надо. Пусть сам выкручивается.
А тётя Маша добавила:
— Он ещё вернётся, но ты держись. Ты ему ничего не должна.
И я решила, что больше не должна. Я свою жизнь ему отдала, а теперь хочу пожить для себя. Пусть пенсия маленькая, пусть сапоги текут, но это моё. А Витька… пусть живёт как знает. Может, когда-нибудь поймёт, что мать — не банкомат. А может, и нет. Но это уже не моя забота.