— Мам, ну ты же всё равно не работаешь. С Машей посидишь, да? Я хоть спокойно поработаю... на пляже, — Инна вытянулась на лежаке, запихнула в рот трубочку от латте и, не глядя, ткнула пальцем в сторону бабушки, у которой на руках болтался плавательный круг, подмышкой пляжные полотенца, а на плече — Маша, семилетняя энергия в теле ребёнка.
— Ага. Я же бабушка. У меня в паспорте так и написано — «многофункциональное устройство: няня, повар, прачка». Инн, ты бы хоть притворилась, что я сюда отдыхать приехала, — проворчала Галина и сдёрнула со щеки кусок жвачки, который коварно приклеила ей внучка.
Инна закатила глаза, не отрываясь от телефона:
— Ну началось… Мама, у всех сейчас так. Что ты как на митинге?
— Может, потому что я, прости, тридцать лет как после митинга? На кухне, в аптеке, с вами под мышкой, с кастрюлями. А теперь вот — в Алуште. С полотенцем и клубничками.
— Тебе не идёт сарказм, мам.
— А тебе не идёт быть матерью, если тебе без бабушки ни пописать, ни поплавать, — Галина рванула сумку и пошла к душевым, не оборачиваясь. Маша подхватилась и весело заорала:
— Бабуль, подожди! Я без круга в песок не полезу!
Всё как обычно. Галина вздохнула. Не отдых — а командировка по детскому обеспечению. Только форма одежды изменилась. Вместо халата — хлопковое платье, вместо смены в процедурной — смена подгузников, вместо капельниц — ведро с песком. Те же «пациенты», только меньше и капризнее.
А в санаторий она всё-таки рвалась. Алушта, воздух, шум моря… может, впервые за десять лет высплюсь. Вон, соседка по палате, Ариадна Аркадьевна, ещё на завтраке заявила:
— Я сюда приехала себя выгулять, как новогоднего гуся. Никаких внуков, никаких обязанностей. Один купальник, коктейль и крёстики-нолики в тени.
Галина засмеялась. А потом подумала: А что, так можно было?
Но реальность быстро вернула в песок. На ужине — дежурная сцена: Инна, загорелая, усталая от «работы», в халате и с телефоном. Галина — у плиты. Пельмени, салатик, чай с мятой.
— Мам, Маше только без зелени. Я вот что думаю… может, ты завтра тоже рано встанешь и Машу на море с утра? А я наконец поработаю спокойно.
— Инна, я в отпуске. Понимаешь? О-т-п-у-с-к-е. Хочу поспать. Просто лечь. И не готовить.
— Мам, ты чего? Ты же всегда вставала первая! Ты вон даже в выходные пирожки лепила в шесть утра! Чего ты начинаешь?
— Я — устала. Пирожки пусть теперь лепят те, кто на море приезжает за контентом, а не за жизнью. Ты меня не слышишь, да?
Инна поджала губы:
— Слушай, если ты думала, что мы сюда приехали как в пятизвёздочный отель — ошибочка. У нас тут не курорт. У нас Маша, и с ней надо заниматься. Кто, если не ты?
Вот она, правда. Глухая, как советский холодильник. Ни слов, ни намёков не слышит.
И в этот момент из соседнего кресла — словно реплика из пьесы — раздалось:
— А вы, милочка, извините, но вы вообще свою мать в упор не видите? Она вам что — волонтёр с медалью за трудовые заслуги?
Инна подпрыгнула. Ариадна Аркадьевна вздохнула, поправила очки и откинулась на спинку:
— Я на пенсии — не значит, что я мебель. Галине тоже пора это запомнить. А вам — усвоить.
Вот она, искра. Трескнула — и пошло пламя.
Галина вдруг почувствовала, как что-то внутри обрушилось. Не ярость. Не злость. А тишина. Такая, как бывает после бури.
Она поставила на стол полотенце с клубничками, аккуратно свернула его, как бинт в процедурной, и сказала:
— А вы знаете… А давайте завтра я ничего не буду делать. Совсем.
Инна уставилась:
— В смысле — ничего?
— Ну вот буквально. Завтра — забастовка. Старшего поколения. Кто со мной?
Ариадна Аркадьевна, не моргнув:
— Я. Уже начала, кстати. Завтрак сегодня не готовила. Вместо этого — бассейн. Поплавала до ужина. Ничего не случилось.
Маша, услышав слово «бассейн», оживилась:
— Бабуль, а я с тобой! Только дай мне круг с уточкой!
Галина улыбнулась.
— Завтра, солнышко. Завтра — революция.
---
Галина проснулась первой. Как всегда.
На часах — 6:47. За окном чайки орут, как будто их кто-то в кастрюле варит. Комната пахнет сыростью, мятой и чьими-то чужими духами — типичный санаторский коктейль.
Отдых. Ну-ну.
Она встала, не включая свет, пошарила тапки, в темноте напоролась на Машин фломастер, шлёпнула по нему ногой — и чернила теперь были и на тапке, и на ковре. Вздохнула. Пошла варить кашу.
Через пятнадцать минут на столе уже стояла овсянка, тосты, чай, нарезка, детская кружка с дельфином. Маша ещё спала, Инна — тем более. Восьмой день, и каждый — как дежавю: она тянет всё, а остальные будто забыли, кто тут вообще «на отдыхе».
— Мам, ты не будила меня? — Инна вышла в халате, зевая и листая телефон. — А чего так тихо-то?
— Ну конечно. Разбудить? А как же твоё “я не высыпаюсь”? — Галина пододвинула тарелку к краю. — Вот, тебе без зелени. Маше оставь, она любит.
— Маше? Ей овсянка? Мам, ты забыла, она сейчас в стадии “только белый хлеб и банан”.
— Тогда пусть дорастёт до супа. У меня не ресторан.
Инна фыркнула, но села. Маша подтопала к столу, зевая, уткнулась в бабушкину руку.
— Бабуль, ты самая вкусная бабушка. Можно мультики?
— Сначала — каша. Потом мультики. Потом пляж. Потом бабушка в морг.
В коридоре раздалось размеренное постукивание тростью. Появилась Ариадна Аркадьевна — в пижаме, с чашкой кофе и полотенцем на голове, как в старом фильме.
— Доброе утро, дамы. Как пахнет заботой и овсянкой.
Галина хмыкнула:
— А у вас что, самой не готовится?
— А зачем? Я в отпуске. Завтрак у меня называется «жестокое бездействие». Кофе, банан и отсутствие обязанности.
— Инна считает, что бабушке не сложно. У бабушки вечный моторчик.
— А я считаю, что моторы надо иногда смазывать коктейлем. Или хотя бы выключать.
Инна подняла глаза от телефона.
— А что, так можно было?
Ариадна не ответила. Только кивнула — и ушла к себе. В комнате стало тихо. Даже мультики перестали быть нужны.
Маша вдруг сказала:
— А бабушка правда в морг?
Инна уставилась на Галину.
— Мам… Ты же пошутила, да?
— А ты проверь. Завтра.
---
— Слушай, ну ты с ума сошла? — Инна скакала по комнате с мокрыми волосами и куском полотенца, который никак не хотел превращаться в тюрбан. — Маша голодная, я — голодная, а ты сидишь с книжкой?! Что это вообще за демонстративный пофигизм?
— Это отпуск, дочка. Я вчера про него читала, теперь вот практикую, — не отрываясь от страниц, ответила Галина. На ней был тот самый купальник — с цветами, давно забытый в шкафу. Рядом — полотенце с клубничками, аккуратно разложенное на кровати.
— Мам, мне некогда с тобой играть в страйкбабушку! Ты же всегда помогала! Ты что, обиделась?
— Нет. Просто перегрелась. От вашей любви.
Маша стояла у холодильника и ковырялась в банке с вареньем. Она ещё не до конца поняла, в чём беда, но напряжение висело в воздухе, как тёплое тесто над кастрюлей.
— Мам, ты реально не готовишь? — Инна даже присела от ужаса. — Это что, шутка? Где каша?
— В магазине. Рядом с хлебом и мозгами. Купишь — приготовишь.
— А я, по-твоему, когда успею? У меня пост по бартеру, потом прямой эфир, потом… потом...
— Потом ты поймёшь, что я — не насадка на твой образ жизни. Я — человек, Инна. Не приложение.
В дверях появилась Ариадна Аркадьевна с чашкой и без капли сострадания:
— Вижу, началась перестройка. Как себя чувствуете, девочки?
— Да вы подбиваете мою мать на саботаж! — взвизгнула Инна. — Вы вообще понимаете, что у меня работа?!
— Вы вообще понимаете, что у вашей матери была работа сорок лет? Без выходных. — Ариадна присела на подоконник, как на трибуну. — Я в школе работала. Дети, крики, отчёты. Но, знаете, в какой-то момент надо сказать: «Хватит». Иначе сгоришь. Насмерть. И всё — без пепла.
Инна в отчаянии всплеснула руками:
— То есть теперь я — монстр? Просто хотела, чтобы мне помогли…
Галина встала. Спокойно. Медленно. Села на кровать. Взяла Машу за руку.
— Доченька, я понимаю. Но я устала. Не на денёк. А на десять лет вперёд. Я просто... хочу пожить. Хоть чуть-чуть. Не для кого-то. Для себя.
Инна стояла, как прибитая. В руках — пластиковая вилочка от салата. Без еды. Без слов.
— Бабуль, — тихо сказала Маша, — а можно я тебе чай сделаю?
— Можно. Только с мёдом. И с поцелуем.
Маша кивнула и пошла шлёпать по плитке, как взрослая.
Ариадна встала, отряхнула платье и сухо добавила:
— Всё. Перемирие подписано. А теперь — марш в шезлонг. Сегодня ваша очередь — просто лежать.
Галина улыбнулась.
---
Инна хлопнула дверью. Потом второй. Потом зачем-то открыла балкон и… снова хлопнула.
— Да чтоб тебя, море это проклятое… — буркнула она, хватаясь за голову. — Всё, всё разваливается! Работа стоит, Маша визжит, мама с ума сошла…
— А может, мама просто в отпуске? — донеслось из комнаты. — Разреши ей.
Инна стиснула зубы, открыла холодильник — и обнаружила там ровно ничего. Даже йогурт, который она прятала под нижнюю полку, исчез.
На кухне Маша барабанила ложкой по столу:
— Мам, кушать хочу! Ты же обещала!
— Я не успела ничего! Бабушка... она обычно...
— Бабушка отдыхает. Сегодня она спала на шезлонге, а я ей зонтик держала.
Инна в панике повернулась к плите.
Как жарить яичницу? Масло... есть? Лук? Не, не надо лук. Или надо?
Взяла сковороду. Поставила. Разбила яйцо. Обожглась.
— Да чтоб тебя!
А в это время в соседней комнате...
Галина лежала. Спокойно. Под шуршание страницы, под запах детского крема, под плед с ромашками, купленный десять лет назад.
Рядом — Ариадна. Неспешно нанизывала бусы на леску:
— Инна забегает, как комета, и сгорает на ходу. Ты уверена, что она вообще умеет жить без тебя?
— Я устала учить её. Пусть теперь сама.
— Это ж надо... чтоб понять ценность матери — ей пришлось остаться голодной.
— Иногда проще выучить болью, чем просьбой.
На кухне зашипела сковорода, запищала Маша:
— Мам, ты соль забыла!
— Господи, где она?! — застонала Инна. — А, вот же! Чёрт! Сыпанула!
Маша шмыгнула в комнату, принесла бабушке картонку.
— Смотри, бабуль. Я нарисовала. Это ты — в шляпе. А это коктейль.
Галина села, провела пальцем по детскому рисунку, где клубничка была похожа на ракету, а шляпа — на облако.
— Красиво, Машуль. А ты меня такой видела?
— Да. Ты красивая, когда не злишься.
Инна подошла сзади. В руках — дымящаяся сковородка и что-то, похожее на омлет с душой.
— Мам... я попробовала. Сама. Не идеально, но... горячее.
— Горячее — это уже победа, — усмехнулась Галина.
— Ты ведь правда устала? — Инна поставила тарелку на стол, осторожно, как подношение. — А я только сейчас... поняла. Прости, мама. Я была... ну...
— Ты была дочерью. Которой всё время казалось, что мама — крепость. Не рушится, не падает, не отказывает.
Инна кивнула.
Села на пол. Слёзы катились беззвучно. Не истерично — по-взрослому.
Ариадна, не глядя, закончила бусы и поднялась:
— Всё. На сегодня урок окончен. Мне — в санузел, а вам — в новую жизнь. Начинайте с завтрака.
Она ушла. Оставив после себя аромат лаванды, громкое щёлканье выключателя — и странное чувство, будто что-то в этой семье встало на место.
Маша взяла вилку.
— Мам, вкусно. Честно. Только без зелени.
Инна засмеялась сквозь слёзы.
— Мама, ты… завтра тоже будешь лежать, да?
— Ага. И послезавтра. И, может быть, навсегда. По крайней мере — на отдыхе.
Галина сделала глоток компота и улыбнулась.
---
На следующее утро Галина не проснулась. Точнее, не встала. Лежала. С наслаждением. Сквозь щёлочку в жалюзи пробивалось утреннее солнце, а за дверью слышалось… щебетание. Не крик. Не: «Мааам, где трусы?!» А что-то совсем новое. Почти невозможное.
Инна возилась с Машей на кухне.
— Нет, это — сахар. А соль вот. Смотри. Понюхай. Поняла разницу?
— Ага. Сладко — маме, солёное — папе, а бабушке — чай с мёдом.
— Вот именно, — усмехнулась Инна. — Только не перепутай, а то опять кашу пересолим.
Вскоре дверь приоткрылась. На подносе — чай, кексик и записка кривым детским почерком:
«Бабулечка, отдыхай. Ты самая крутая бабушка на юге!»
Галина поднялась, облокотилась на подушку и взяла кружку. За окном блестело море. На соседнем шезлонге — лежала Ариадна Аркадьевна, в очках и с журналом, с видом генерала на пенсии.
Галина вышла к ней, в халате и с чашкой в руках.
— Примите нового бойца?
— Только если вы теперь официально в отряде «Ничегонеделателей». Форма — купальник, девиз — «А мне можно».
— Мне — можно, — кивнула Галина. — Знаете, я думала, будет стыдно. А теперь только одно чувство…
— Какое?
— Удовольствие. С перчинкой.
Инна тем временем убирала посуду, тихо напевая. Маша лепила куличи, вся в песке, с улыбкой до ушей.
— Мам! — крикнула она. — А мы сегодня сами всё сделаем! У тебя выходной, запомни!
Галина закрыла глаза, сделала глоток.
— Ну наконец-то, — шепнула она. — Дождалась.