Мне было семнадцать, когда я впервые увидела фильм Андрея Тарковского. Это был 1975 год, и «Зеркало» только вышло в ограниченный прокат. Я тогда училась в выпускном классе и мечтала о поступлении на филологический. Жили мы в небольшом городе на Урале, где культурная жизнь была не особенно насыщенной - два кинотеатра, драматический театр с репертуаром, не менявшимся годами, краеведческий музей да библиотека. В этих условиях книги стали для меня окном в мир. Я зачитывалась классикой и современной прозой, пыталась разбираться в поэзии, выписывала из областного центра литературные журналы. О кино я тогда думала свысока - как о развлечении, не сравнимом с глубиной литературы.
Моя подруга Лена, девушка более искушённая в культурных вопросах, не разделяла моего книжного снобизма. Её отец работал инженером на закрытом предприятии и часто ездил в командировки в Москву, откуда привозил пластинки, книги и рассказы о столичной жизни. Именно Лена затащила меня в маленький кинотеатр на окраине города, где показывали «Зеркало».
«Будет необычно», - только и сказала она, когда я спросила, о чём фильм.
Я пошла без особого энтузиазма. Кино было для меня просто развлечением - комедии Гайдая, мелодрамы, приключения. То, что можно посмотреть, а потом быстро забыть. К тому же, название фильма - «Зеркало» - казалось мне претенциозным. Я мысленно приготовилась скучать.
Кинотеатр «Спутник» располагался в старом деревянном здании бывшего клуба и не пользовался популярностью. Там показывали фильмы второго экрана или те, что уже сошли с проката в центральных кинотеатрах. Но в тот день зал был заполнен примерно наполовину, что удивило меня.
Помню, как мы сидели в полутемном зале с потертыми креслами. Свет погас, затрещал проектор, и началось… Первые кадры - мальчик, включающий телевизор, гипноз, заикание. Ничего не понимаю, думала я. Что происходит? Где традиционный сюжет? Где начало, середина, конец?
Сначала я испытывала раздражение. Смотрела на часы, ёрзала в кресле, бросала косые взгляды на Лену - она сидела неподвижно, полностью поглощенная происходящим на экране. «И это называется искусством?» - думала я.
Но постепенно что-то начало меняться. Примерно к середине фильма я перестала искать привычную структуру и просто отдалась потоку образов. Стихи Арсения Тарковского в фильме звучали как заклинание. Я не сразу поняла, что это стихи отца режиссера - эта связь стала для меня откровением позже, когда я начала изучать творчество Тарковского. Сцены детства, зеркала, ветер в траве, парящая женщина - всё это создавало какую-то новую реальность, которая затягивала меня всё глубже.
Помню кадр, где героиня, вместо того чтобы заплакать, левитирует над кроватью - и в этом было больше искренней эмоции, чем в любой слезной сцене из привычных мне фильмов. Или эпизод с испанскими эмигрантами, где красный шарф девочки становится единственным цветным пятном в черно-белом воспоминании. А финальная сцена, где старая женщина идет по полю с двумя маленькими детьми - ее прошлое сливается с настоящим - поразила меня до глубины души неожиданным пониманием, как устроена человеческая память.
***
Я вышла из кинотеатра оглушённая. Лена пыталась обсудить фильм, говорила о параллельном монтаже, о соединении документальных и игровых эпизодов, но я не могла подобрать слов. Впервые в жизни я столкнулась с искусством, которое не просто рассказывало историю, а говорило на языке подсознания, снов, памяти.
Тот вечер мы провели в бесконечных разговорах. Лена рассказывала о других фильмах Тарковского, о его сложных отношениях с советской системой кинопроизводства, о философских аспектах его работ. Я слушала, затаив дыхание, ощущая, как в моем восприятии искусства происходит настоящий переворот.
На следующий день я пошла в библиотеку и взяла всё, что могла найти о кино как искусстве. Это было непросто - книг о киноискусстве в нашей провинциальной библиотеке почти не было. Мне удалось отыскать только выпуски журнала «Искусство кино» и старую монографию Сергея Эйзенштейна. Но даже этого хватило, чтобы начать постигать новый для меня язык кинематографа.
Через неделю я вернулась на повторный сеанс «Зеркала». К моему удивлению, при втором просмотре фильм открылся совершенно иначе - я увидела в нем структуру, которой не заметила в первый раз. Поняла, как переплетаются линии матери и жены героя, как работает ассоциативный монтаж, как музыка Баха усиливает эмоциональное воздействие визуальных образов.
После «Зеркала» я стала настоящей киноманкой. Уговорила директора нашего кинотеатра включить в программу ретроспективу советского кино. Каким-то чудом он согласился, и вскоре я смогла увидеть «Андрея Рублёва», «Иваново детство», «Солярис». Каждый фильм Тарковского открывал для меня новые измерения в искусстве и во мне самой.
Моё новое увлечение не осталось незамеченным. Одноклассники посмеивались, родители беспокоились, что я «забросила учебу ради ерунды» (хотя оценки мои оставались по-прежнему отличными). Но я уже не могла остановиться. В старых подшивках «Искусства кино» я нашла упоминания о ВГИК - Всесоюзном государственном институте кинематографии. И на несколько недель загорелась идеей поступать туда вместо филфака.
Но здравый смысл всё же возобладал. Я понимала, что шансы провинциальной девочки попасть в престижный московский вуз минимальны. К тому же, я не была уверена, что хочу сама снимать кино - мне больше нравилось думать о нем, анализировать, писать. Поэтому я всё-таки поступила, как и мечтала, на филологический факультет областного университета.
Но тот первый просмотр «Зеркала» навсегда изменил мое восприятие искусства. На филфаке я специализировалась на современной литературе и часто использовала кинематографические аналогии в своих работах. Моя дипломная работа была посвящена влиянию монтажных принципов кино на структуру романов Юрия Трифонова. Научный руководитель сначала скептически отнесся к такому подходу, но потом признал его плодотворность.
Уже будучи школьной учительницей, я организовала киноклуб для старшеклассников. Мы смотрели серьезное кино - от советской классики до французской «новой волны», обсуждали, спорили. Для многих моих учеников эти встречи стали первым опытом погружения в настоящее киноискусство. Некоторые из них потом выбрали профессии, связанные с кино - стали операторами, режиссерами, кинокритиками. Я горжусь этим не меньше, чем теми, кто пошел по моим стопам и выбрал филологию.
Сейчас, когда мне давно за шестьдесят, я всё ещё регулярно хожу в кино, слежу за фестивалями, читаю статьи о новых течениях в кинематографе. И в самые трудные моменты жизни я возвращаюсь к Тарковскому, чтобы снова почувствовать тот трепет первого откровения. «Зеркало» я пересматривала, наверное, больше двадцати раз, и каждый просмотр открывает что-то новое.
Когда мои ученики спрашивают, что такое настоящее искусство, я рассказываю им эту историю. История о том, как один фильм может изменить всю жизнь. И напоминаю им слова из стихотворения Арсения Тарковского, звучащие в фильме: «Мы долгое эхо друг друга». Потому что настоящее искусство - это всегда диалог через пространство и время, диалог, в котором человеческая душа находит своё отражение и своё продолжение.