После ночного ливня город проснулся отмытым до блеска. Асфальт синел, словно речное дно, а в трещинах тротуара сверкали осколки неба. Возле старого клёна, чьи корни десятилетиями взламывали плитку, образовалась лужа – не просто лужа, а целое озеро для крылатой мелочи. Солнце, пробиваясь сквозь листву, вышивало на воде золотые кружева, а ветерок, пахнущий мокрой сиренью, гнал по поверхности миниатюрные волны.
Первым её обнаружил Чик – рыжий воробей с обломанным хвостом, местная достопримечательность двора. Он сидел на покосившемся фонаре, чистил перья о ржавый карниз и вдруг замер, наклонив голову. Его чёрные бусинки-глаза поймали блик – крошечную радугу, танцующую на воде. Три резких чирика, похожих на смех, и он камнем рухнул вниз, едва не задев крылом велосипедного курьера, мчавшегося по дорожке.
Лужа встретила его всплеском. Чик прыгнул в самую середину, подняв фонтан брызг, и тут же отпрыгнул назад, будто обжёгся. Вода оказалась холоднее, чем он ожидал. Подергал лапкой, стряхнул капли с рыжего животика, затем осторожно шагнул вперёд. Лапки утопали в мягком иле, оставшемся после дождя, а на поверхности плавали лепестки яблони – розовые кораблики, смытые с ближайшего палисадника.
С крыши пятиэтажки за происходящим наблюдала стая. Молодой воробей по кличке Пух (его всё ещё покрывали желтоватые пёрышки) нервно перебирал лапками:
– С ума сошёл? Там же кот может быть!
– Кот спит на третьем этаже, в бельевой корзине, – буркнула серая воробьиха Машка, мать пятерых птенцов. – Вчера видела, когда червяков искала.
– А вдруг...
– Или купайся, или лети за мной на помойку, – отрезала она, но сама не сводила глаз с Чика.
Тем временем рыжий хулиган уже вовсю хозяйничал в луже. Он хлопал крыльями, создавая мини-цунами, нырял грудью в воду, а потом трясся, разбрасывая капли, как мокрый пёс. Его чириканье звучало вызывающе:
– Эй, пугливые цыплята! Здесь теплее, чем в гнезде у Машки!
Стая не выдержала. Первым сорвался Бульк – упитанный воробей с перьями цвета мокрого асфальта. Он приземлился так тяжело, что вода хлюпнула через край лужи, оставив тёмное пятно на тротуаре.
– Осторожнее! – зачирикал Чик. – Ты не бегемот!
– Сам бегемот, – проворчал Бульк и начал копаться в иле, выискивая блестящие камешки.
Один за другим воробьи спускались к воде. Пух, так и не поборов страх, уселся на край лужи. Он тыкал клювом в плавающий лист, подрагивавший от каждого порыва ветра, затем окунул лапку и тут же дёрнул её обратно:
– Холодно!
– Трус, – фыркнула Машка, заходя на «посадку» с грацией истребителя. Её серые перья моментально потемнели, став похожими на мокрую гальку.
Лужа превратилась в спа-центр для пернатых. Воробьи пикировали в воду, отряхивались на берегу, чистили перья друг у друга. Бульк нашёл стекляшку от пивной бутылки и с гордостью демонстрировал её стае:
– Видали? Настоящий алмаз!
– Это хрусталь из магазина «Подарки», – съязвил Чик. – Вчера видел, как его выбросили.
– Врёшь! – обиделся Бульк, но всё же швырнул стекляшку в кусты.
Наблюдавший за купальщиками пушистый подросток (его звали Цвирк) вдруг заметил нечто странное. С края лужи, из-под кирпича, выползали крошечные существа – водяные блохи, разбуженные воробьиным потопом.
– Смотрите! Еда живая! – закричал он, но его перекрыл громкий визг Пуха.
– Паучок! Паучок плывёт!
На листе, словно на плоту, пересекала лужу паучиха с яйцевым коконом. Машка мгновенно среагировала:
– Это же крестовик! Прочь от воды!
Стая в панике взметнулась в воздух, сбивая друг друга крыльями. Лишь Чик остался на месте, изучая паучиху.
– Да она вполовину меньше тебя! – рассмеялся он. – И к тому же...
Но договорить не успел. Сверху, с оглушительным карканьем, спикировала ворона. Чёрная тень накрыла лужу.
– Моя территория! – прохрипела она, раскрывая клюв, похожий на садовые ножницы.
Воробьиная баня опустела за секунду. Лишь Бульк, увлёкшийся поиском «алмазов», отстал. Ворона щёлкнула клювом в сантиметре от его хвоста, но упитанный воробей, к всеобщему удивлению, юркнул в водосточную трубу. Оттуда сразу донёсся его голос:
– Я в порядке! Тут сухо! И... э-э-э... пахнет пиццей!
Когда опасность миновала, стая вернулась, но лужа уже не радовала. Вода помутнела от ила, лепестки яблони утонули, а на месте паучьего плота осталась лишь рябь.
– Испортили всё, – вздохнул Чик, выковыривая лапкой застрявший в перьях мусор.
– Знаешь, где настоящий рай? – неожиданно сказала Машка. Её глаза блестели хитро. – В парке, у фонтана. Там вода чистая, и... – она огляделась, – ...и вороны боятся охранников.
На следующий день дворник засыпал лужу песком, ворча на «птичью антисанитарию». Но Чик уже нёсся к парку, где из бронзовой чаши нимфы струилась вода. За ним, тяжело дыша, летел Бульк:
– Подожди! А если там...
– Если «если» – значит, лети за мной! – крикнул рыжий заводила, и стая растворилась в утреннем солнце, оставив за собой лишь трепет воздуха да весёлый пересвист.
А Ворона так и не поняла, куда делся стеклянный «алмаз». А он до сих пор лежит в кустах, сверкая зелёным огнём в лучах заката. Возможно, когда-нибудь станет глазом для каменного дракона, которого слепит из глины соседский мальчишка. Но это уже совсем другая история.