Москва, декабрь 1917-го. На катке у Патриарших прудов два десятка барышень в каракулевых шубках кружились под "Осенний сон". Музыка хрипела из старого граммофона, смешиваясь с запахом жареных каштанов и махорки. От угла, где матрос с винтовкой проверял документы у барыни в соболях, тянуло дымом костра – патруль грелся у железной бочки. Из булочной напротив чувствовался запах свежего хлеба и доносились крики: "Только по карточкам! Без очереди не дадим!"
Наденька Введенская, дочка известного московского уролога, выписывала на льду очередной пируэт. В свои восемнадцать она уже была замужем, точнее, формально замужем. С собственной свадьбы сбежала через окно, не дождавшись брачной ночи. Жених, папин любимый ученик доктор Синицын, перебрал шампанского и принялся рассказывать неприличные анекдоты. Наденька, с детства боявшаяся пьяных, сделала единственно возможный вывод: этот человек до нее не дотронется никогда.
Теперь она жила у родителей, ходила в театр и на поэтические вечера, а вечерами каталась на коньках. Приличные молодые люди в Москве почти перевелись – кто убежал к белым, кто ушел к красным. Но этот незнакомец в кожаной тужурке, лихо нарезавший круги по катку, явно был из хорошей семьи. И как элегантно затягивался он папиросой.
— Разрешите представиться, — незнакомец лихо затормозил у ее ног, осыпая коньками ледяное крошево. — Максим Пешков.
— Тот самый? — вырвалось у Наденьки.
— Сын того самого, — рассмеялся он.
Она еще не знала, что этот смех изменит всю ее жизнь. Что через пять минут они помчатся по обледенелым улицам на его мотоциклетке – она, визжа от восторга, вцепится в кожаную тужурку, а он будет закладывать виражи так, что городовые на перекрестках только руками разведут. Что этот красавец с озорными глазами окажется большим ребенком, который не мог жить без скорости, риска и папиной поддержки. Что ее будущий свекр, первый пролетарский писатель Максим Горький, станет для нее и защитой, и проклятием.
А пока Наденька летела по зимней Москве, и ветер свистел в ушах, и революция казалась где-то далеко-далеко, и жизнь только начиналась.
Большая игра
На Курфюрстендамм русская речь звучала чаще немецкой. Берлин 1922 года походил на московский Арбат трехлетней давности – те же плечистые офицеры в потертых шинелях, те же дамы в перешитых довоенных платьях, те же бывшие миллионеры, приторговывающие газетами. Только вот по брусчатке цокала каблучками молодая женщина в элегантном пальто парижского покроя, при виде которой немецкие буржуа приподнимали шляпы, а соотечественники кривили губы: "Выскочка! Жена сына того самого Горького, который с большевиками!"
В особняке на Фридрихштрассе ждал обед на двадцать персон. Новая прислуга (старую не довезли из России, "буржуйское отродье" осталось в Москве) никак не могла разобраться, кто есть кто в этом странном доме. Сам "буревестник революции" делил кров с гражданской женой, баронессой Марией Будберг. Его первая супруга, Екатерина Пешкова, хоть и не получила развода, жила под одной крышей с секретарем писателя Петром Крючковым. А еще были бесчисленные поэты, художники, музыканты...
— Двадцать душ кормлю! — ворчал Алексей Максимович в минуты дурного настроения.
На самом деле едоков набиралось куда больше. Наденька, теперь уже Надежда Алексеевна Пешкова, путалась в лицах новой прислуги. Только выучит, кто где служит, а их уже поменяли. Но все желания исполнялись мгновенно, будто в сказочном замке.
По вечерам в гостиной собирался весь этот пестрый табор. Табачный дым висел пеленой – Горький дымил папиросу за папиросой, не обращая внимания на кашель. Максим, ее муж, травил охотничьи байки, путая немецкие слова с русскими. А она сидела в уголке дивана, поджав ноги, и смотрела на этот цирк глазами антрополога, изучающего дикое племя.
Алексей Максимович ее обожал. При первой встрече, оглядев невестку, он крякнул, пригладил усы и поздравил сына с удачей. Теперь он называл её Тимошей – так в старых усадьбах звали молодых кучеров. Прозвище прилипло намертво.
Однажды в гостиной появился новый гость – хмурый человек в потертом пиджаке. Они с Горьким долго шептались в кабинете, а потом за ужином гость объявил:
— Товарищ Сталин просит вернуться. Партия все простит. Дом дадут, дачу...
Алексей Максимович отмахнулся:
— Опять Иосиф за свое! Передайте ему...
Но Тимоша уже знала: они вернутся. Потому что в эмиграции писатель задыхался без России. Потому что его друзья-большевики сулили златые горы. И потому что даже здесь, в сытом немецком раю, их дом всегда стоял на краю бездны – ни денег, ни уверенности в завтрашнем дне.
Смертельный выбор
Москва, 1934 год. В особняке на Малой Никитской сквозь тюлевые занавески пробивалось апрельское солнце. В кабинете Горького шелестели газетные листы – Алексей Максимович читал свежую "Правду". На столе остывал чай в стакане с серебряным подстаканником.
В соседней комнате секретарь Крючков щелкал на счетах, подсчитывая гонорары. Из кухни доносился запах свежей выпечки – повар Иван Михайлович готовил любимые булочки хозяина с маком. Тимоша сидела в малой гостиной, перебирая утреннюю почту.
В прихожей задребежжал старый звонок – два коротких, один длинный. Так звонил только он. Тимоша уже знала этот почерк: Генрих Ягода даже в такой мелочи любил особый ритуал. Вот и сейчас он стоял на пороге в отглаженной гимнастерке, с прилизанными волосами и щеточкой усов а-ля Чаплин.
— К Алексею Максимовичу, – бросил он дежурную фразу, но глаза его буквально впились в Тимошу.
От этого взгляда ей стало не по себе. Ягода появлялся в доме все чаще – якобы по делам, с бумагами для Горького. Но его взгляд, цепкий и холодный, преследовал ее повсюду.
— Алексей Максимович в кабинете, – пролепетала она и поспешно вышла.
В тот же вечер Максим вернулся с дачи Ягоды пьяным вдрызг. Он едва держался на ногах, бормотал что-то несвязное. Раньше муж выпивал, но меру знал. А теперь... Тимоша вдруг поняла: нарком спаивает его нарочно. Но зачем?
Ответ пришел через неделю. После очередного визита Ягоды в прихожей остался забытый портфель. Тимоша решила отнести его на Лубянку. В приемной было пусто, рабочий день закончился.
— Войдите, – раздался знакомый голос.
Ягода сидел за огромным столом из красного дерева. На стене висел портрет Сталина. На столе стояла хрустальная ваза с засохшими гвоздиками. Через тонкие шторы пробивался вечерний свет, придавая кабинету на Лубянке какой-то театральный вид.
— Надежда Алексеевна... – он медленно поднялся. – Я ждал вас.
— Вы забыли портфель...
— Нет. Я оставил его специально. Нам нужно поговорить.
Его голос звучал глухо. Он обошел стол, приблизился к ней:
— Я люблю вас. Давно. Мучительно. До безумия.
Тимоша попятилась к двери. Но Ягода схватил ее за руку:
— Не отталкивайте меня. Вы еще не знаете, кто я. Я могу все. Понимаете? Все!
В его голосе была такая страсть, что Тимоше стало страшно. Она вырвала руку и выбежала из кабинета.
Дома ее ждал пьяный муж и записка от свекра – Горький уехал на дачу в Горки. Записка была странной: "Устал от московской пыли. Дышать тяжело. Приезжайте завтра – ты, Максим и девочки. Только никому ни слова".
Она еще не знала, что это начало конца. Что через несколько дней Максим простудится, заболеет воспалением легких и сгорит за девять дней. Что Ягода будет теперь приходить каждый день, якобы справляться о здоровье. И что его взгляд станет еще более жадным.
Цена свободы
В жизни Тимоши появились дорогие подарки. Норковая шуба из спецраспределителя НКВД, золотой браслет, автомобиль с личным шофером. Потом дача в Жуковке, построенная по личному приказу Ягоды. На её строительство ушло 135 тысяч рублей из секретных фондов НКВД.
В гостиной тикали английские часы. В столовой поблескивал хрусталем буфет из красного дерева. В спальне пахло французскими духами. Каждое утро дворник расчищал дорожки от снега, а летом садовник подстригал кусты роз, привезенных из Крыма.
Но Тимоша чувствовала себя как в клетке. Каждый ее шаг отслеживался. В доме появлялись странные люди – то горничная с внимательным взглядом, то шофер, слишком хорошо знающий Москву.
Алексей Толстой, собиравшийся уходить от жены, попытался ухаживать за ней. Однажды вечером они сидели в гостиной втроем – Тимоша, Толстой и Ягода. Адъютант наркома притаился в углу.
— Помню, в Нижнем вы были учеником аптекаря, – сказал писатель, подливая вино. – Вам и карты в руки – отмерите точную дозу...
Глаза Ягоды сузились:
— А хотите попробовать наш фирменный чекистский коктейль?
Через минуту адъютант внес поднос с тремя рюмками. Толстой выпил – и сполз на пол, хватая ртом воздух. Ягода достал из кармана пузырек, капнул писателю на язык несколько капель. Тот задышал ровнее, поднялся...
— В следующий раз будьте осторожнее с напитками, – процедил нарком.
Больше Толстой в их доме не появлялся.
В мае 1936-го не стало Горького. Его смерть обросла странными совпадениями. Сначала он навестил внучек, болевших гриппом. Потом поехал на кладбище к могиле сына – было сыро, ветрено. К вечеру у него поднялась температура. Лучшие врачи сбились с ног, пытаясь его спасти. Ягода дневал и ночевал у постели больного, пока Сталин не выгнал его:
— А этот что тут делает? Ему тут не место.
Странная смерть свекра, гибель мужа, пристальное внимание наркома НКВД – все это складывалось в одну жуткую мозаику. Но думать об этом было страшно.
А потом пришел 1937-й. Ягоду сняли с поста наркома и арестовали. На допросах он признался во всем – в отравлении Максима, в убийстве Горького, в растрате казенных денег на подарки любовнице. Но когда следователи стали расспрашивать подробности его романа с Тимошей, уперся:
— Не троньте ее. Это личное. Или я заговорю, и тогда многим не поздоровится.
После расстрела Ягоды жизнь Тимоши превратилась в бесконечное ожидание ареста. Но его не последовало. Вместо этого все ее поклонники один за другим исчезали в подвалах Лубянки. Академик Луппол, архитектор Мержанов. Каждый, кто пытался за ней ухаживать, оказывался "врагом народа".
Вечное вдовство
В особняке на Малой Никитской стало тихо. В кабинете Горького часы остановились на без четверти три – именно в этот момент его сердце перестало биться. На письменном столе лежала нетронутая пачка "Герцеговины Флор", его любимых папирос. В пепельнице последний окурок. На стене висела фотография Максима с вечной мальчишеской улыбкой.
Тимоша превратила дом в музей. Каждое утро протирала пыль с корешков книг, поправляла скатерти, меняла воду в вазах. Экскурсоводы водили группы школьников, рассказывая о великом пролетарском писателе. Никто из них не знал, что седая женщина в строгом черном платье – та самая "красавица из дела Ягоды".
В старом буфете хранились фотографии, осколки прошлой жизни. Вот Максим за рулем своего автомобиля. Вот Алексей Максимович что-то пишет, склонившись над столом. Вот она сама – молодая, счастливая, с дочками Дарьей и Марфой.
Однажды в музей пришел пожилой человек в потертом пиджаке. Долго стоял у витрины с личными вещами Горького. Потом тихо сказал:
— А я ведь был тогда адъютантом у Генриха Григорьевича.
Тимоша вздрогнула. Тот самый адъютант, который подавал отравленное вино Толстому?
— Знаете, он ведь правда вас любил. До безумия. Когда его арестовали, все письма ваши сжег. Говорил, что пусть лучше меня расстреляют, чем ее имя трепать будут.
В пятидесятые годы ее иногда приглашали на правительственные приемы как вдову сына Горького. Она сидела в углу, незаметная, в простом темном платье. Молодые литераторы шептались за ее спиной:
— Это та самая Тимоша. Из-за нее Ягода травил Горького.
А она смотрела сквозь них, туда, в морозный день 1917 года, где на катке у Патриарших кружилась беззаботная барышня Наденька Введенская, еще не знавшая, что ее ждет.
Дачу в Жуковке, подарок Ягоды, национализировали. В девяностые ее купил первый президент России Борис Ельцин. Говорят, его жена Наина долго не могла понять, почему в подвале особняка так много маленьких дверей и узких коридоров. А старожилы еще помнили черные машины, которые по ночам привозили туда "гостей" всесильного наркома НКВД.