Я не сразу понял, когда именно началось это молчание между нами. Не та привычная тишина между мужем и женой, прожившими вместе двенадцать лет. Нет. Это была глухая пустота. Она пришла медленно — не как ураган, а как плесень, что расползается по углам, пока не съест всё.
Её звали Лина. Она была моей женой, матерью наших двух сыновей. И в какой-то момент — я больше не знал, кем ещё.
Я заметил, что она изменилась, когда перестала смеяться над моими шутками. Даже над теми, которые когда-то заставляли её плакать от смеха. Перестала просить меня забирать её с работы, хотя я всегда знал: ей было приятно, когда я ждал её у выхода, открывая перед ней дверь. Она просто... перестала. И я — идиот — всё списывал на усталость.
Потом появились странности. Телефон, который она уносила с собой даже в душ. Внезапные командировки, хотя её фирма никогда не отправляла сотрудников дальше центра города. Я задавал вопросы, но получал только вежливые отговорки.
“Дорогой, не начинай. Всё хорошо.”
Нет, не хорошо. Но я молчал. Потому что боялся услышать правду.
Однажды, возвращаясь с работы пораньше, я зашёл домой и услышал, как она разговаривает по телефону в спальне. Голос её был другой — мягкий, почти шепчущий, и я вдруг понял: так она говорила со мной, когда мы только начинали встречаться.
“Я тоже скучаю… Да, скоро. Обещаю.”
Я застыл. Мир сжалcя до одного слова. Скоро.
Я не устроил сцену. Не закатил скандал. Я просто ушёл. Вышел на улицу, прошёлся без цели, проклиная себя за слепоту. Сердце билось так громко, что заглушало шум машин.
Ночью я не спал. Смотрел в потолок, вспоминая каждый наш вечер, каждое “люблю тебя”, каждый раз, когда я думал — она счастлива. А она, оказывается, всё это время звонила ему. Ласково. Беззаботно. И ждала, когда сможет уйти от меня.
Утром я сказал:
“Я знаю, Лина.”
Она молча посмотрела на меня, не притворяясь, что не понимает. Лишь губы задрожали.
“Как давно?” — спросил я.
“Пять месяцев,” — ответила она, не отводя взгляда.
Пять месяцев.
Пять. Чёртовых. Месяцев.
Я не кричал. Не бил кулаками по стене. Просто встал и пошёл собирать вещи. Лина пыталась что-то сказать, слёзы текли по её щекам, но я не слушал. Потому что внутри меня всё уже сгорело.
“Прости,” — прошептала она, когда я стоял у двери.
“Ты не за меня извинись. За детей. За то, что ты сделала с семьёй.”
Жизнь после Лины не была лёгкой. Я остался в квартире — она ушла к нему. Сначала я не хотел видеть сыновей — боль была невыносимой. Но потом понял: они — моя крепость. Единственное настоящее, что у меня осталось.
Я искал смысл в работе, в кофе, в случайных разговорах с коллегами. Иногда казалось, что я уже выбрался. А потом ночью, лёжа на половине пустой кровати, снова вспоминал её запах и плакал в подушку.
Через два месяца я случайно встретил Лину в магазине. Она стояла у полки с овощами, держа в руках помидоры. Увидела меня — замерла. Мы не говорили. Я кивнул, как кивают знакомому, с которым больше нечего обсуждать. Она чуть дрожала. Я же почувствовал только холод. И облегчение.
Прошло полгода.
Я снова научился смеяться. Снова готовил блины по утрам для сыновей. Начал бегать по утрам. Завёл собаку. И однажды — не сразу, но случилось — я позволил себе снова влюбиться. Не сразу — медленно. Осторожно. В женщину, которую встретил в библиотеке, куда ходил за книгами по воспитанию подростков.
Её звали Кира.
Она знала, как это — быть преданной. Её тоже однажды бросили.
Однажды вечером я рассказал ей всё. Без прикрас. Без геройства.
“Я был слабым. Я не заметил, что её больше нет. Я винил себя.”
Она посмотрела на меня, взяла за руку и прошептала:
“Твоя вина — только в том, что ты слишком любил.”
Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю одно: сердце умеет восстанавливаться. Пусть медленно, пусть со шрамами. Но оно снова начинает биться — по-настоящему.