Сквозь щель в занавеске пробивался тусклый свет фонаря, и Лариса, сидя на продавленном диване, водила пальцем по краю чашки с давно остывшим чаем. За окном ветер швырял в стекло мелкий мусор, а в комнате было тихо — только тикали старые настенные часы да изредка скрипел пол под ногами Артёма. Он стоял в проёме кухни, сжимая в руке бутылку пива, и смотрел на неё так, будто она задолжала ему что-то важное.
— Слушай сюда, Лариса, — голос его резанул, как ржавый нож. — Всё, что ты зашибёшь, теперь моё. Я сам разберусь, куда это девать. А то ты на какую-нибудь ерунду спустишь, вроде своих лаков.
Она подняла голову. В горле застрял ком, но Лариса выдавила только:
— Ты о чём вообще?
— О том, что я сказал. — Артём шагнул ближе, и от него пахнуло перегаром. — С завтрашнего дня все твои бабки через меня. Даже за картошкой в магазин — только со мной, поняла?
Лариса отвернулась к окну. Ей вдруг захотелось выскочить на улицу, туда, где ветер трепал голые ветки, и бежать, пока лёгкие не начнут гореть. Три года назад, когда они только поженились, Артём был другим — молчаливый, но тёплый, как старый свитер. Она, девчонка с горящими глазами, мечтала о сцене, а он, автомеханик с мозолистыми руками, обещал ей дом, где будет уютно. Теперь этот дом стал ловушкой, а его тепло давно выветрилось.
Всё пошло под откос в ноябре. Лариса работала в театрике на соседней улице — администратором, ничего особенного, но ей нравилось. Шорох кулис, запах пыльных костюмов, обрывки репетиций — это был её маленький мир. А потом театр накрылся: долги, суды, директор с потухшим взглядом.
— Лариса Николаевна, извините, — сказал он, теребя ручку в руках. — Мы закрываемся. Ищите что-то другое, тут ничего не поделаешь.
Она кивнула, хотя внутри всё скомкалось, как мокрая тряпка. Дома Артём встретил её с ухмылкой, от которой захотелось спрятаться.
— Ну что, звезда сцены, — бросил он, щёлкая пультом. — Теперь я один буду нас тянуть. Сорок тысяч в месяц, половина на машину уходит. И как жить прикажешь?
— Я найду работу, — сказала она тихо, глядя в пол. — После Нового года начну. Мне просто передышка нужна.
— Передышка? — Он вскочил с дивана. — Сегодня десятое декабря, а ты уже в отпуск собралась? Новый год на что праздновать будем, на мои копейки?
Лариса сжала кулаки. Ей хотелось заорать, что она не виновата, что театр рухнул не из-за неё, но вместо этого она пробормотала:
— Я что-нибудь придумаю, Артём.
Он фыркнул и ушёл спать, а Лариса осталась у окна. Снег падал медленно, как будто нехотя, и ей было двадцать семь, а казалось — все пятьдесят.
День рождения пришёл и ушёл, как чужой поезд. Восемнадцатого декабря она проснулась с глупой надеждой — вдруг Артём вспомнит, скажет что-то, хоть открытку подарит. Но он только буркнул: «Кофе свари», — и ушёл в гараж, хлопнув дверью. Лариса сидела на кухне, глядя на облупившуюся краску на подоконнике, и ждала. Вечером, когда он вернулся, она не выдержала.
— Ты хоть знаешь, какой сегодня день? — спросила она, теребя край рукава.
— А что за день? — Артём швырнул куртку на стул. — Опять нытьё своё начинаешь?
— Мой день рождения. Мне двадцать семь.
Он закатил глаза, будто она попросила луну с неба.
— И что? У меня денег нет на твои хотелки. Кредит, коммуналка — всё на мне. А ты тут сидишь без работы и ещё права качаешь.
Лариса сглотнула слёзы. Ей хотелось швырнуть в него эту дурацкую чашку, но она только кивнула и ушла в ванную. Горячая вода текла по лицу, смывая обиду, и там, под шум душа, она решила: хватит терпеть. Она докажет ему, что стоит большего.
Наутро Лариса позвонила Маше, подруге с детства, которая крутилась в салоне красоты.
— Маш, выручи, — сказала она, теребя провод телефона. — Одолжи сорок тысяч. Хочу на курсы маникюра. Это сейчас в моде, клиентов полно.
— Ты в порядке? — Маша замялась. — Что-то стряслось?
— Нет, всё нормально, — соврала Лариса, глядя на трещину в стене. — Просто надоело дома киснуть.
Маша перевела деньги через час. Лариса записалась на курсы, не сказав Артёму ни слова. Ей нравилось держать это в тайне — как маленький бунт, который она прятала в кармане.
Через два месяца она уже работала. Сначала брала соседок на дому — руки тряслись, лак растекался по кутикуле, но она училась. Потом устроилась в салон: маникюр, педикюр, иногда узоры на ногтях. Деньги пошли — сначала двадцать тысяч, потом сорок, а к марту она могла за выходные вытащить десять. Клиентки любили её за аккуратность и за то, что она умела молчать, когда надо, и говорить, когда хочется выговориться. Лариса находила в этом странный покой: каждый ноготь был как холст, где она рисовала что-то своё.
Артём заметил не сразу. А когда понял, что она зарабатывает больше его, стал другим. Мягким, почти липким.
— Ларис, ты у меня умница, — сказал он как-то, обнимая её у плиты. — Прости, что грубил. Нервы, сама понимаешь, с деньгами туго.
Она улыбнулась, но внутри что-то царапнуло, как иголка по стеклу. А потом началось: то у него стартер заглох, то телефон барахлит, то шея ноет. И каждый раз он тянул руку к её кошельку. Лариса давала — не жалела. Ей казалось, что так она держит их брак на плаву.
Однажды он заявился домой раньше, чем обычно, и рухнул на диван.
— Ларис, аккумулятор сдох, — сказал он, потирая виски. — Тысяч тридцать надо. Выручишь?
— Ладно, — кивнула она и протянула карту. — Сними, сколько нужно, но оставь мне пятнадцать. Лампа новая нужна.
Он ушёл, а вечером Лариса полезла в приложение банка. На счёте было три рубля и сорок копеек. В груди заколотилось, как будто кто-то бил в барабан.
— Артём! — Она ворвалась в спальню, где он дремал. — Вставай! Где мои деньги?
Он приоткрыл глаз, лениво потянулся.
— Чего орёшь? Машину чинил. Там движок накрылся, всё дороже вышло. Завтра отдам.
— Отдашь? Чем? — Лариса задрожала, как лист на ветру. — Ты сто двадцать тысяч снял!
Он сел, потирая щетину.
— Не ори. Разберусь. Поверь мне, а?
Но она уже не верила. Утром позвонила знакомому из гаража — машина Артёма была цела. Он просто забрал деньги. И не в первый раз.
Всё, что она зарабатывала, утекало в его карманы. Лариса мечтала о наборе для маникюра — дорогом, с ультрафиолетовой лампой и кучей лаков. Когда коллега предложила взять его за пятьдесят тысяч со скидкой, она решилась. Это был её билет на новый уровень — больше клиентов, выше цены.
Дома Артём встретил её с криком. Коробка с набором стояла на столе, а он тыкал в неё пальцем, как в улику.
— Ты совсем спятила? — орал он, брызжа слюной. — Пятьдесят тысяч на эти баночки? У нас кредит висит, я в рваной куртке хожу, а ты тут миллионершу из себя корчишь!
— Это не баночки, — сказала Лариса, глядя ему в глаза. — Это моя работа. С этим я заработаю больше.
Он выхватил её сумку, вытащил кошелёк и сунул себе в карман.
— Хватит. Теперь я рулю твоими деньгами. Тебе их нельзя доверять.
Лариса замерла. А потом закричала — впервые за годы, так, что голос сорвался:
— Это мои деньги, Артём! Я их зарабатываю, пока ты выдумываешь свои поломки! Где твоя зарплата? Почему я должна всё тащить?
— Я тебя содержу! — рявкнул он, багровея. — Кредит, свет, газ — всё на мне! И не смей мне перечить!
Он ушёл, хлопнув дверью, а Лариса осталась одна. Ночь она провела, глядя в темноту, и к утру поняла: это конец. Она собрала сумку, вызвала такси и уехала к брату. Через неделю подала на развод.
Артём звонил каждый день — то угрожал, то скулил, но она уже не брала трубку. Сняла студию на окраине, купила тот самый набор и начала заново. Вечерами, сидя у окна с чашкой чая, она смотрела на фонарь за стеклом и думала, что свобода пахнет холодным ветром и лаком для ногтей. И в этом было что-то живое, настоящее, её собственное.