Сонька тащится следом за нами:
— Я не буду без штор! Там же окна напротив.
— Ой, да кому ты нужна? — говорю.
— Как кому? — не унимается Сонька, — А что, если кто-нибудь будет подсматривать?
«Совсем уже выросла», — думаю я. А вслух возмущаюсь:
— Да что там смотреть?
— Как это, что? — недовольно ворчит мою юная девочка. Ромка всегда говорит, что она вся в меня.
Я предлагаю:
— Поспи в гостевой.
— Я хочу спать одна! — упирается дочка.
«Ещё бы», — смеюсь про себя. Чтобы до полуночи вести переписку с подругами.
— Спи на здоровье, я с папой, — сама не знаю, с чего это вдруг я сказала такое. Но слово не воробей, и Сонька мотает на ус:
— Хорошо!
Вижу Ромика, выйдя из ванной. Понимаю, он слышал моё предложение.
— Значит, со мной? — уточняет.
— С тобой, — говорю.
Он улыбается:
— Что ж, с нетерпением буду ждать ночи.
***
Папа заболел. Продуло, наверное. Он же совсем без присмотра! Ест чёрти что. Спит как попало. И что удивительно, врач, не желает лечиться. Помню раньше, когда у него случались сезонные обострения, мама его чуть ли не с ложечки пичкала. А он говорил:
— Здоровый организм сам должен с хворью справляться.
— А когда организм не здоров? — удивлялась она его логике.
— Потому и не здоров, что ему не дают выздороветь. Глушат его иммунитет всякой дрянью, — косился он на сироп.
Но мама как-то умудрялась его вылечить. Наверное, силой мысли? И силой заботливых рук. А теперь… Теперь мои руки пытаются. Тщетно.
Вчера была в маминой студии. Удивил её цельный подход. Обустроилась так, будто жить собирается! Постельное, пледы, посуда, привычный уют. Который отсутствует в папином мире.
— Ну, как там? — спросила небрежно.
— Там, это где? — уточнила я нехотя. Факт того, что отец заболел взволновал её. Но не настолько, как мне бы хотелось.
— На Варшавской, — сказала она.
— Почему не сказать — «у отца»? — я нахмурилась.
В детстве папа и мама были примером взаимной любви. А теперь. На кого мне ровняться?
— Можно подумать, ты итак не поняла, — мама скривилась.
Руки её были в краске. На лице обнаружился след. Я согласна, что мама рисует не просто от скуки! Возможно, в ней умер художник. Хотя… Он ещё жив. Но это не повод вот так расставаться с отцом. Ставить крест на супружеской жизни.
На мольберте стояла картина.
— Что это? — повернув голову, я попыталась понять, что на ней нарисовано. Вроде бы осень. А может, зима. Красиво, с одной стороны. Только грустно. В верхней части холста хаотично разбросаны кустики, тропки. А внизу леденеет поверхностью водная гладь.
— Меланхолия, — мама вздохнула.
— У тебя? — уточнила я.
— На картине, — кивнула она на мольберт.
«А мне кажется, у тебя», — решила вдогонку. Раньше мама всегда рисовала природу такой, жизнерадостной. Независимо от времени года. Осень была золотой, а зима — белоснежной. А теперь вижу серые краски! Как будто других не нашлось…
Выйдя из кухни, она принесла с собой свёрток. Начала разворачивать, класть на диван:
— Вот это горчица, пусть ноги попарит. И потом обязательно в тёплых носках! Вот это, — достала она пузырёк, — Масло пихты. Для ингаляций. Налить кипяток, капнуть в него пару капелек. И пускай дышит им, сколько сможет. Это меновазин, — она потрясла бутылём, — Натри ему грудь перед сном.
— Перед сном? Мам, ты что, издеваешься что ли? — вспыхнула я, — Ты думаешь, я буду там ночевать. У меня вообще-то семья, ты забыла?
Мама насупилась, будто я оскорбила её:
— Могла бы пару дней, и пожить с отцом. Всё равно к нему ходишь.
— Да что ты? А ты не могла бы вернуться? — возмутилась я.
— Нет! — отрезала мама, и пригвоздила дары тёмной баночкой, — Это малина! Пусть пьёт перед сном.
Теперь я у папы. Стараюсь держать дистанцию. Намазала нос оксолинкой, надела «намордник». Так папа зовёт медицинскую маску. Открываю на кухне окно.
— Спасибо, доченька! — перемежает он кашлем слова, — Сколько всего принесла.
Кроме маминой скромной посылки, в моём рюкзачке есть сироп на основе аниса. Есть таблетки от кашля. Примитивные самые. Капли для носа и «Звёздочка», старый вьетнамский бальзам.
— А это мама тебе передала, — объясняю ему, когда папа, достав, изучает пакетик от мамы.
Он тут же сменяет настрой:
— От матери, значит? И как она там? — что в переводе звучит как «возвращаться не собирается?».
— Рисует, — бросаю я коротко.
Проверяю его холодильник. Отец разморозил пельмени, которые мама лепила с запасом.
— Пап, кто так делает? — хмыкаю я, отправляя еду в морозилку.
— Как хочу, так и делаю, — отзывается он, — Не хозяйничай тут, поняла?
Несмотря на свою полноту, он осунулся. Стал каким-то невзрачным, поникшим. Борода отросла, как у священнослужителя. Только рясу, и можно сойти за попа.
— Я заказала доставку тебе, — информирую папу.
— Какую доставку? — ворчит он.
— Еды, — говорю.
Пациент возмущается:
— Ой, ну чего ты придумала, Рита! Я сам в магазин не схожу?
— Нет, не сходишь! Сиди и лечись, — ставлю на столик малину, — Вот, чтобы съел!
Он, приоткрыв и понюхав, бросает:
— Небось, наплевала сюда.
— Кто наплевал? — говорю.
— Мать твоя! — он ставит банку обратно.
— Пап, ты вообще? — я стучу себе по лбу.
— Ну, а что? Почему бы и нет? — он снова заходится в приступе кашля.
— Так иди-ка ты в зал, сейчас будем лечиться, — направляю его.
Пишу Ромику, чтобы заехал за мной через пару часов. С приходом зимы я за руль не сажусь. Не люблю колесить по обледенелым дорогам.
Папа усажен, я ставлю под ноги ему, таз с горячей водой. Насыпаю горчицу. Носки раздобыла в комоде.
— Снимай, — поддеваю футболку.
— Ой, Рита, ну, может, не надо? — поджимает он локти.
— Снимай, говорю! Нужно в чистом ходить.
— Да кто меня видит тут, кроме тебя? — машет ладонью.
Я, переодев его, словно ребёнка, командую:
— Пап, опускай!
Он ставит огромные ступни в большой синий таз, выдыхает:
— Горячая.
— Сильно?
— Терпимо.
— Сейчас я тебе чай приготовлю с малиной, а вечером пихтой подышишь.
Папа покорно кивает:
— Как скажешь, малютка моя.
Эта фраза, как будто укол. Вспоминаю, как папа сажал меня на руки, делал «козу-дерезу». А в детстве, когда я болела, пел песенки.
«Так», — думаю, выйдя на кухню, — «Пихта и меновазин». И продукты сейчас привезут. Суп сварить ему, что ли? Когда прихожу, вижу — папа уснул. Прямо так, сидя, дремлет на кресле. Тихонечко трогаю воду. Плеснув из чайника каплю горячей, спешу размешать, чтобы он не обжёгся.
Такая волна бескорыстной любви накрывает, что хочется сесть рядом с ним, расчесать ему пальцами волосы, вытереть капельки пота со лба и прижаться губами к макушке.
«Папулечка, миленький», — думаю я. А когда-то ты был воплощением силы. Улыбаюсь, подумав, что он и сейчас остаётся в моём представлении главным примером мужчины. А папа сопит, видит сны…
На кухне, взглянув на часы, я решительно жму пару кнопок. И быстрый набор выдаёт номер мужа. Он отзывается:
— Рит! Я сейчас, собираюсь уже.
— Не спеши, — говорю, — Я останусь с ночёвкой.
— А чего? — напрягается он, — Так всё плохо?
— Да не то, чтобы. Просто…, - вздыхаю я, — Ты сам справишься? Соньку уложишь, проследи, чтобы Севка поел.
— Не волнуйся, Маргош, — убеждает меня, — Всё пучком! Ты сама там гляди, не простынь.
— Не простыну, — смеюсь приглушённо, — Я ж на допинге.
Под допингом я имею ввиду разнообразные бады, которыми Ромка спонсирует нас в «переходный» сезон.
— Перед сном позвоню? — уточняет.
— Конечно.
— Буду спать без тебя, — он вздыхает на том конце провода.
— Можно подумать, впервые, — смеюсь.
— К хорошему быстро привыкаешь, — констатирует он.
Я соглашаюсь:
— Что правда, то правда.
Папу с трудом удалось разбудить. И заставить его перелечь на диван.
Накрываю болезного пледом. На ногах шерстяные носки.
— Всё, лежи. Чай потом. Я останусь с ночёвкой.
— Ты серьёзно? — бормочет сквозь сон.
— Конечно! Опять наплюёшь на лечение, что мне делать с тобой? Взрослый мальчик, — я глажу его седовласую голову.
— Старенький мальчик я, старенький, — мямлит отец, отдавая себя в благотворные руки Морфея.
В моей старой комнате всё, как обычно. Порой приходила сюда ночевать, когда с Ромкой ругались! Сажусь на кровати, припомнив, какой я была в юном возрасте. Скромницей, паинькой. Наверно теперь тороплюсь наверстать? Помню, читала романы с фонариком, под одеялом. И на самых пикантных страницах сгибала листы. Чтобы после вернуться к ним и перечитать. Где эти книжки? Наверное, в тумбочке?
Я открываю её. Точно! Вот. Замусоленный мною роман о любви незнакомца. Завлекательный лозунг гласит: «Верность и преданность в неравном поединке с искушением роковой страсти…». Самое то — скоротать вечерок! Вынимаю пижаму из ящика. Стоит мне переодеться в неё, как опять становлюсь романтичной девчонкой. И мне снова пятнадцать. И мир за окном неизведан. Нет проблем и забот. И вся жизнь впереди.
***
Я позволила Лёньке уболтать себя на СПА салон. Правда тот, куда она нас записала, оказался закрыт из-за срочной проверки. Хорошо, что мы не попали в него! Но все бюджетные «учреждения» в нашем городе расписаны вплоть до конца декабря. Новый год наступает! И женщины очень хотят его встретить красивыми.
Я, посетовав Ромику, получила вполне ожидаемый хмык:
— Что, прям все?
— Ну, я имею ввиду, по нормальной цене, — я пожала плечами.
Салоны, где цена начинается от… не смотрю.
— А этот, ну как его, «Альфа»? — пощёлкал он пальцами.
Этим салоном владеет один его друг. Выписал таек и сделал упор на восточные практики. Разнообразные виды массажа и целые комплексы мер для лица и для тела. В том числе, для двоих! Помню, на наш юбилей, три года назад, Женька-владелец салона, подарил нам с Ромиком сертификат для двоих. И чего мы там только ни делали! За такие-то деньги. Красиво, конечно. Приятно. Но дорого очень.
— Да, ну! — отвергла я эту идею.
— Ну, да, — перефразировал Ромик, — Щас звякну ему, подожди!
Он схватил телефон, не успела я пикнуть. Вызвал друга. И проболтав минут десять, спросил:
— Слушай, Жень, ты мою не оформишь на завтра? Хочет пёрышки почистить перед новым годом. А то она записалась, а лавочку, чпок, и прикрыли. За какие-то там прегрешения… Да, прикинь! Понимаю, что всё под завязку. Но всё-таки… Ага, щас спрошу.
Он прикрыл рукой трубку, окликнул меня:
— Маргош, ты в субботу свободна?
Я пожала плечами:
— Я — да… А Алёнка…, - затем осеклась, поняв, что подруга, скорее всего, не осилит подобные траты.
Но Ромик уже записал, и меня, и подругу. И Соньку! Так как та прибежала на зов.
— А тебе-то куда? — уточнила у дочери.
— Ну, а что? Пускай сходит, — Окунев весело глянул на Соню, — Там есть шоколадное обёртывание.
— Серьёзно? — восторженно вспыхнула та.
Я закатила глаза. Когда Соня ушла, обратилась к нему:
— Отменяй, Ром. Ну, там же так дорого.
— Как? Я уже заказал вам троим СПА, с утра и до вечера.
— С утра и до вечера? Ром! — я уставилась на него в недоумении, — Но Алёнка…
— Спокуха, Маргош! — Ромик встал, вышел, долго отсутствовал. А вернулся с деньгами, — Вот, этого вам, на троих, должно хватить.
— В честь чего? — посмотрела на деньги.
Ромик выдохнул:
— В честь нового года.
— Даже не знаю, что и сказать, — прошептала. С чего это он так расщедрился?
Ромик как будто прочёл мои мысли, подсел близко-близко:
— Я ж с далеко идущими мыслями. Думаю, может быть, киса моя в новогоднюю ночь, мне предложит какую-то шалость?
— Это какую такую шалость? — опешила я. И прикинула сумму, на которую я должна «пошалить».
— Ну…, - Ромик провёл по спине и до копчика. Я опасливо сжалась, — И всякое разное…
— Всякое разное? — переспросила его.
Мы уже занимались супружеским сексом. Не каждую ночь, как бывало когда-то. Но ещё тройку огненных раз, и один скромный разик, исполнили.
«Так что всякое может быть», — подумала я. И взяла эти деньги. В конце концов, Ромик мне должен. За всё! За моральный ущерб. И физический.
СПА программа салона включает в себя посещение сауны и всевозможный массаж. Далее следует скраб и обёртывание. На выбор! Для Соньки обещанный ей шоколад. Для меня — минеральная глина. Для Алёнки — зелёные водоросли. Потом у нас — чай и конфеты. А дальше — салон красоты. Традиционно — причёски, мытьё головы, маникюр, педикюр. В общем, застряли надолго!
Сейчас мы лежим на кушетках. В большой и приятно обставленной комнате, где царит полумрак, и мелодия флейты пытается нас убаюкать. Соньку уже убаюкала.
— Глянь, — шепчет Лёня.
Она, как и я, в полотенцах. Похожа на куколку. В смысле, на гусеницу, окуклившуюся, чтобы стать бабочкой! На лице у подруги жутчайшая маска из водорослей. На голове — шапочка для душа.
Я смотрю на кушетку, где Сонечка, вся в шоколаде и в плотной махре, приглушённо сопит. Шоколад пахнет здорово! Круче, чем глина, которой обмазана я.
— Сонь! — зову дочку. Та продолжает сопеть.
— Заснула наша принцесса, — отвечает Алёнка, и водоросли у неё на лице шевелятся. Жуткое зрелище, стоит сказать!
— Хо-хо-хо! — я смеюсь так, потому, что моя кожа стянута глиной. И любое движение губ затруднительно. Так что практикую способности чревовещать.
— Чего ты ржёшь? — в отличие от меня, у Алёнки хотя бы осталась возможность смеяться и непрерывно болтать. Чем она в удовольствие пользуется.
— Е могу на тея смотреть без смеха, — чуть разжав губы, произношу.
— Ой, Бузыкина, ты бы себя видела! Такая лежит, блин, мумия Тутанхамона! — отзывается Лёнька.
— Хо-хо-хо! — опять умудряюсь смеяться без привлечения мышц.
Подруга с меня угорает! Мы обе лежим, как две мумии. Сонечка даже в таком виде — красотка. А мы? Обе в шапочках, руки и ноги под тканью. Вместо лиц разноцветные маски, как грим. Можно фильмы снимать, про пришельцев.
— Тусь, я тебе всё до копейки отдам с новогодней зарплаты, — подруга по-новой «заводит шарманку».
— Е вздумай! — шиплю на неё.
— Почему? — возмущается Лёня. Она, когда поняла, куда я собралась вести нас, опешила. Долго пыхтела. Пока я не выдала, кто оплатил наш «банкет».
— Это Роукин одарок. А дарёное не озвращают, — коверкая буквы, пытаюсь сказать. Буква «п» не даётся! Для этого нужно сомкнуть губы вместе. А мои уже высохли и не смыкаются. Точнее, глина сковала лицо, словно гипс.
— Слушай, тут Борька приедет на новогодние праздники. А я же ему расписала тебя! Ну, какая ты у нас умница и красавица, — шепчет Лёнька, имея ввиду того друга, который обязан понравиться мне.
— А я оворила тебе — не сеши, — отвечаю.
Она понимает меня даже так. И со вздохом, смеётся:
— Кто ж знал, что у вас с Ромкой всё наладится. Как у вас, кстати?
— Ор-аль-но, — говорю по слогам, — Аж страшно!
Ну, надо же! Последняя фраза легко удалась…
— Чего тебе страшно? — пытает Алёнка.
— Атишье керед гурей, — формулирую я.
— Чего? — хмурит брови Алёнка, отчего верхний лист бурых водорослей закрывает её правый глаз, — Да ёлки! — пытается Лёнька вернуть его на место, без помощи рук. Не выходит.
— Хо-хо-хо! — опять смеюсь я. Наверно, я, правда, похожа на мумию. Вот кому повезло, это Соне! И пахнет приятно и можно лизнуть. И чего только стоило мне разузнать, нет ли там неположенных ей компонентов.
— Ты б судьбу не гневила, Бузыкина! — бросив попытки вернуть себе зрение, фыркает Лёнька, — Вон у тебя, муж богатый, и дети чудесные. Глянь на неё, — она снова кивает на Соньку, которая плямкает губками. Видимо, снится, как ест шоколад…
«Моё любимое чудо», — с обожанием глядя на дочь, представляю, какой она вырастет. Капризной, конечно! Но, как сказала Людмила Андреевна — женщиной. А женщине это простительно. Я вот, к примеру, совсем не капризная. И к чему это всё привело? И к чему? Как совершенно логично заметила Лёня: и муж у меня при деньгах, и чудесные дети. Так чего мне роптать? Лишь бы маску проклятую смыли уже… Надоело лежать. Да и писать охота.
— Нос чешется, блин! — Лёнька всячески хмурится, пытаясь хоть как-то его почесать. Тянется носом к плечу. И вторая из водорослей прикрывает теперь левый глаз.
— Хо-хо-хо! — выдаю позитивные звуки.
— Блин, Тусь! Если будет чего интересного, ты, хоть скажи, — изрекает она.
— О-о-шо, — отвечаю в привычной манере.
Вдруг думаю: «Мы как макаки». Которые, сидя втроём, дают миру понять, что их органычувств ограничены. Сонька у нас, в силу сна, ничего не слышит. Алёнка теперь из-за водорослей, видеть не может. А я — ничего никому не скажу! Скоро так стянет морду, в куриную гузку. Охота позвать «санитаров», точнее, услужливых девочек. Только боюсь разбудить свою дочь.
В конце концов, девушка входит сама.
— Это кто? Туся! Кто это? — невидящая Лёня суетится и дёргает носом.
— Ежи, — отвечаю, пытаясь ответить: «Лежи ты спокойно, это Мариночка, наш консультант». Но фраза вообще неподъёмная! Так что «ежи» — это всё, что могу я озвучить.
— Какие ежи? Тусь! Ты чего? Ежи? Про ежей ничего не написано. Это ежиный массаж? Иглоукалывание что ли? — пытает подруга.
Не могу сдержать смех:
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Мари Соль