— Хо-хо-хо!
— Ох, ну что же вы так? — произносит Марина, подняв Лёньке «веки», точнее, листы бурых водорослей с глаз.
— Ой, это вы! Слава богу! — выдыхает Алёнка.
— Ну, что? Вылупляемся? — смотрит Марина на нас, как ботаник на бабочек.
«Вылупляемся» — это по их словарю означает — преображаемся после процедур и превращаемся в писаных красавиц.
— Ой, подождите! — прерывает Алёнка, — А сфоткайте нас?
— Ы серьёзно? — смотрю на неё.
— А что? Когда мы ещё вот такими окажемся? Это ж умора! — кивает подруга.
Консультантка согласна. Алёнка ей объясняет, где взять телефон. Он на тумбочке. Мы неумело позируем. Сонька ещё продолжает сопеть. После всех процедур ощущаю себя обновлённой. Тело и впрямь, словно дышит. Коже так непривычно легко!
По программе у нас чаепитие. А потом мы пойдём наводить марафет.
Соня грызёт печенюшку.
— Я решила! — объявляет торжественно, — Буду косметологом!
— Не прошло и полгода, — вздыхаю, — А как же твой роман? Так и останется, не дописан?
— Снежинки на ресницах таяли,
И зачарованно читали мы,
Красивый недописанный роман
Про любовь, без измен…, — напевает Алёнка.
— Я решила, что это полезнее, — делится Соня, — Буду женщин красивыми делать. Это ж тоже медицина, типа.
— Типа, — повторяю за дочерью. Посмотрим, надолго ли хватит идеи.
Тут в наш «скромный» отдых внедряется девушка в светлом костюме:
— Ну, как самочувствие? Что-то хотите?
— Скажите, — кокетливо щурится Соня, — А у вас есть косметологи?
— Да, конечно, — кивает работница.
— А сколько они получают? — интересуется дочка.
— Соня! — одёргиваю её.
— Взрослый подход! — одобряет Алёнка.
— Я прошу извинить, дочка хочет стать косметологом. Полагаю, на неё так подействовал ваш чудесный салон красоты, — объясняю я девушке.
— Это прекрасно! Профессия очень востребована. А хочешь, ты можешь наведаться в наш косметический кабинет. Там сейчас как раз Леночка чистку проводит, — предлагает сотрудница.
— Лица, я надеюсь? — хмурю я брови.
— Конечно, лица, — удивлённо кивает она.
— В нашей области «чистка» имеет другое значение, — понимающе хмыкает Лёня.
Дочурка уже загорелась. Глядит на меня, ждёт согласия.
Я разрешаю:
— Иди! — и она, прихватив с собой пару печенек, в сопровождении девушки, выходит в большой коридор.
Мы с Лёнькой гоняем чаи, ощущаем нирвану.
— Ой, Ромочка! Дай бог тебе здоровьица, — подруга, откинувшись на диване, закрывает глаза, — Золотой человек!
Я смотрю на неё вопросительно:
— Продажная ты шкура, Арбузова!
Да, у Гошарика и фамилия соответствующая его внешности. Он и сам как арбуз.
— А чего? Я верну, — повторяет Алёнка.
— Только попробуй, — сую ей кулак, — Я засуну их тебе… В твои вторые девяносто.
Не хочу говорить это слово, но зад у Алёнки большой. Интересно, насколько он больше моего?
— Слушай, Лёнь, а ты мерила задницу? — интересуюсь как бы между делом.
— В смысле? Чью? — хмурит брови Алёнка.
— Ну, свою, не Гошарову же!
Она опускает глаза на свой зад:
— А чего её мерить?
— Ну, так, — пожимаю плечами, — Чтоб знать.
— Ну, я сорок восьмой размер ношу. Просто люблю попросторнее, — добавляет Алёнка в своё оправдание.
— Ну, значит, примерно сто десять сэмэ, — заключаю на глаз.
— Какие сто десять? — встревает подруга, — У меня отродясь столько не было, Тусь! У меня всегда было девяносто шесть — это максимум.
— Ну, это когда ещё было? — вздыхаю с тоской. И у меня в своё время было девяносто, а когда-то и меньше. Правда, и грудь была меньше. Сейчас ношу пятый размер.
Дома мальчики смотрят кино, боевик.
Сонька кидается к папе:
— Папулечка! Класс! Меня всю шоколадом обмазали!
Ромка нюхает Сонькину шею:
— Мммм, шоколадка моя!
Она благодарно целует его и бежит, скорее всего, писать Люське о том, где была. Севка рассержено хмыкает, делает громче. А Ромка выходит, попить.
— Ну, а от мамочки поцелуя я не дождусь? — щурится он.
Я кусаю губу. Кроме прочего, сделала новую стрижку. Слегка обновила оттенок. Маникюр, педикюр серебристого цвета. Словно инеем ногти покрыли! Блестит на свету.
Льну к нему:
— Мама довольна.
— Насколько довольна? — щебечет мне на ухо Ромка.
— На десяточку, — хмыкаю я.
— Мммм, — обнимает меня, проникает под блузу, — Значит, мама сегодня сговорчивой будет в постели?
— Ты же сказал, в новый год пошалим? — поднимаю глаза.
Он смеётся:
— Тут что-то одно: либо мелкие шалости, в количество нескольких штук, либо одна, но большая.
— Большая? — с сомнением пробую слово на вкус, — И насколько большая?
Он, примерившись, демонстрирует мне ширину моих бёдер:
— Вот такая, примерно.
Толкаю его:
— Отвали!
Тут из зала доносится:
— Па, началось! — это Севка. Очевидно, какая-то важная сцена в их мальчуковом кино.
Я иду раздеваться. Возможно, сегодняшней ночью нам будет совсем не до сна.
***
Новый год отмечаем в поместье родителей Ромки. Это на самом деле поместье! Домом назвать будет мало. Три этажа, десять комнат, участок и собственный сад. Не считая подвала, гаража и прочих хозяйственных построек. Вместо пса у них сигнализация. Вместо кошки — современный робот-пылесос. Людмила Андреевна не любит животных. Точнее, любит! Не любит убираться за ними.
Помню, сваты звали нас. Предлагали нам съехаться. Но я как представила… Нет! Я и со своей-то матерью иногда не могла найти общий язык. А с чужой и подавно.
На кухне просторно, хоть вальсы танцуй. Огромный обеденный стол ожидает в столовой. Мы накрываем его всевозможными яствами. Стоит сказать, что семья хлебосольная! Постоянно гостюем у них. И сегодня, кроме нас, тут соседи, друзья. Каждый с гостинцем. Я принесла холодец, настоящий, куриный. Прозрачный, без хрящиков и без жирков. Мама с селёдкой под шубой. Наверное, весь день суетилась вчера.
Соседки, в количестве трёх человек, натащили закусок. Так что ждём основное блюдо. Баранью ногу, которая, судя по запаху, вот-вот «подойдёт». Кроме салатов, закусок и разных нарезок, на столе подсыхают румяные булочки. На гарнир будет рис и картошка, на выбор. А я заправляю салат «Оливье». Ну, какой новый год без него?
— Ой, Людочка, ну ты, конечно, хозяйка от бога! — восхищённо вздыхает соседка. Не помню, как звать.
Людочка, точнее, свекровь, словно фея, порхает по кухне. Она уже в платье, но в фартуке, чтобы его не запачкать. Люрекс струится по телу, маскируя всё лишнее и добавляя изящества плотной фигуре.
Я в кремовом, с голой спиной, но до самого пола. Ощущаю себя королевой. Так Ромик сказал…
— Ой, ну не льсти мне, Ларис! — восклицает Людмила Андреевна. Вынимает из баночки, ложкой, икру.
— Люд, — окликает соседка, — А дай мне телефончик… Ну, той девочки! Помнишь?
— Какой? — жирным слоем кладёт на подложку из масла.
— Ну, той! — с деликатным смешком произносит Лариса, — Что готовит на дому, и лепит там всякое.
Людмила Андреевна застывает. Икринка падает с ложки на стол:
— Какое такое, всякое? Я ничего не знаю об этом! — отрицает встревоженным тоном.
Соседка бледнеет:
— Ну, как же? Ведь ты же сама говорила — возьму телефон. Не взяла?
— Ты меня с кем-то путаешь, Лара! — строго бросает Людмила Андреевна через плечо, и продолжает свою процедуру.
— Ну, как же? — смущается та, — Ведь ты же сама говорила — она и печёт и строгает салаты.
— Ларис, ты таблетки для памяти пьёшь, или бросила? — произносит свекровь, — А то Ярик тебе раздобудет, ты только скажи.
Я понимаю, что зря очутилась здесь в этот коварный момент. Третий лишний, свидетель. И лучше скорее уйти! Издаю робкий возглас:
— Пойду-ка я мужа найду.
— Да, да, деточка, сходи, — одобряет Людмила Андревна, — И салат прихвати!
Уже выходя, слышу шипение двух голосов. Очевидно, я вовремя смылась. Того и гляди, вспыхнет драка! Надеюсь, сегодня без жертв?
Зал наряжен. И ёлка стоит прямо здесь. Не настоящая, правда. Но выглядит очень красиво! Стоит сказать, что снаружи растёт настоящая ель, выше дома. И, чтобы её нарядить, нужно вызвать подъёмник. Что свёкор и сделал! Желая дать почву для зависти всем, нарядил до середины, и даже гирлянду повесил. Которую видно ещё с кольцевой.
В этом все они, Окуни! С одной стороны посмотреть — хлебосольные, щедрые, вечно готовы прийти и помочь. Но с другой стороны, нет семейки, чьи «козы» способны дать фору чете Окуней. По умению бить ювелирным копытцем, по привычке пускать пыль в глаза, им равных нет, во всём Питере. Думаю, и за его пределами тоже.
Этим Ромик меня в своё время и взял. Просто взял, своим редким напором! Он тогда ещё был старшекурсником. Но тратил стипендию, всю до копейки, на атрибуты раздолья — цветы, рестораны, подарки и жесты, способные сделать меня безотказной. Подруги восторженно ахали, видя огромную связку шаров, принесённую кем-то в разгар нашей лекции. На каждом из шариков был мой портрет! О, как же мы вместе смеялись, когда они стали сдуваться…
А однажды, устроил мне «дождь из конфет». Подвесил мешок на одну из ветвей крупной липы. Сам засел за стволом. И в момент, когда я проходила, открыл. Мы с девчонками так верещали, что сбежался весь дом. И детвора расхватала конфеты! Мне досталась одна. Зато самая вкусная. Я ещё долго хранила её в своей сумочке. Пока муравьи не нашли…
В целом, много чего у нас в прошлом. Много памятных, ярких минут. Как много и боли, обид и претензий. Мы, кстати, послали Егору цветы. Написали в открытке: «Спасибо, Егор! Ты был прав. Рома и Рита, тугезер[1]». Потому что, мне кажется, это и был его план. Сплотить нас в борьбе против общего «недруга». Вот мы и сплотились! Потом неожиданно сблизились. А теперь вот, живём.
Ромик стоит с мужиками. Здесь, кроме Вовки и Севушки, все старше его. Говорят о рыбалке, как я поняла. Он, увидев меня, отвлекается:
— Пойдём, кое-что покажу, — берёт меня за руку, и ведёт за собой, по изогнутой лестнице вверх.
— Мы куда? — уточняю я, — В спальню?
— Увидишь, — загадочно шепчет супруг.
— Ром, я нарядная, слышишь? Меня нельзя мять! — предупреждаю его.
— Да не буду я мять, — отзывается он, — Чуть потискаю…
— Рома! — пытаюсь я выдернуть руку.
— Бузыкина, молча иди! — тащит он.
Мы приходим наверх, где почти не слышны голоса. Так и знала, что он приведёт меня в спальню!
— Ром, — застываю у двери.
— Открой, — призывает меня.
Я со вздохом давлю на красивую ручку. Вхожу. Вижу стену, кровать и торшер. Всё изящно, красиво. Уютное кресло в углу. И кровать аккуратно застелена. Тут мы останемся на ночь. Дети будут в соседних. Родители спят на втором этаже…
— И? — восклицаю.
Окунев хмурится:
— Ничего не замечаешь? Оглянись ещё раз.
Закатив глаза, я повинуюсь. Но ничего не заметив, опять поднимаю глаза на него.
— Бузыкина, ну ты слепая, конечно! — вздыхает мой муж и подходит к кровати. На ней (как же я не заметила?) два билета. В кино? Он берёт их, суёт мне, — С новым годом, родная.
Я удивлённо смотрю на картонки из глянца. На них вижу знак «Роза-Хутор». Инвайт на двоих. Так и написано ниже! И фото, где снег, как у нас за окном. Только домик во много раз больше.
— Я подумал, мож на каникулах в горы смотаемся? Дней на пять, — он прижимается сзади.
Я опускаю билеты:
— Вдвоём?
— Ты хотела вдвоём? — произносит растеряно.
— Нет! — говорю, — В смысле, да. Только дети…
— Они, если что, тоже с нами поедут. Севка давно говорил мне про горные лыжи. А Сонька… Та за любой кипишь! — тихо делится он.
— А почему тут написано — два? — уточняю, опять посмотрев на путёвку в заснеженный рай.
— Ну, — Ромик нежно меня обнимает, — Остальные два ждут на кроватях, пока их найдут.
— Ром, — улыбаюсь я.
Он утыкается носом в меня:
— Будем глинтвейн пить и любоваться камином. А днём будем ездить на лыжах, — шепчет в шею. Мурашки бегут по спине…
— Ты же знаешь, что я не умею, — говорю я с обидой. Когда в прошлый раз ездили, я даже встать побоялась на них.
— Значит, будешь на детской трассе, вместе с Сонькой. А мы с Севкой, как два мужика, на мужской, — обнимает меня.
Я секунду мечтаю, как это случится. В уме составляю список, что взять с собой. Неожиданно Ромка бросает:
— Прости меня, Рит.
— За что? — шепчу я, повернув к нему голову.
— Да за всё, — произносит он с болью.
Он красивый сегодня. Побрился, постригся. В рубашке свободной, в широких штанах. Опять сменил стиль на привычный. Такой, какой нравится мне.
— Тогда и ты меня прости, ладно? — говорю, держа слёзы внутри.
Он усмехается:
— Ладно, замётано.
Мы обнимаемся:
— Ром, — говорю еле слышно.
Он отзывается:
— М?
— А у тебя…, - не решаюсь спросить, — Что у тебя с этой Зоей?
Он молчит,только сердце стучит гулко, вспыльчиво.
— Ничего уже, — голос спокойный.
— Но что-то же было? — пытаюсь я глубже копнуть.
Он отстраняет меня. Думаю, сейчас он попробует как-то свернуть. Но взамен слышу:
— Да, было. Но это было ошибкой. Всего лишь два раза. Я соблазнился, повёлся на юность, доступность. Дурак! Наверно, Егор был прав, у меня эти самые… комплексы.
Я молчу, ожидая, что скажет. И Ромик решает продолжить:
— Потом эта её беременность липовая.
— Но она же беременна, — я вспоминаю анализы.
— Да, только не от меня, — он проводит рукой по лицу, — Слава богу! Наверное, это меня отрезвилось.
— Что не от тебя? — усмехаюсь.
— Что я мог потерять и тебя, и детей из-за глупости. Она спала с бывшим. Там у неё парень есть, они вроде расстались, потом снова сошлись. Но он, как узнал о ребёнке, в кусты. А она решила баблосов срубить! — излагает Окунев.
— Она мне сказала, что у вас с ней любовь, — вспоминаю признания Зои.
Ромик смеётся:
— Ну, да! Ей хотелось так думать.
— И что же теперь? — говорю.
— Что теперь? — он глядит на меня сверху вниз.
— Вы общаетесь? — мне так больно об этом сейчас. Почему-то сейчас мне особенно больно…
— Я прекратил с ней всякое общение, — отзывается Ромик, — В последний раз виделись, когда водил её делать тест. Хотел проследить, чтоб всё честно.
— Но ребёнок мог быть и твой? — каменею, представив себе.
— Нет, не мог, — отвечает уверенно, — Я бы не допустил.
Мы молчим. Я терзаю отделочный шов на рубашке. Он смотрит куда-то в окно.
— А ты? — произносит.
— Что я? — поднимаю глаза.
— Ты общаешься с ним?
Наши взгляды встречаются.
— Нет, — отвечаю.
И Ромик не требует большего. Он кивает в ответ:
— Хорошо.
Внизу уже всё подготовлено. Скоро, со слов суетливой хозяйки, «созреет нога». Звучит странно, но пахнет уже очень вкусно! Ребята хватают с тарелок нарезку, мамуля жуёт пирожок. У них с папой как будто затишье. Он уже не болеет, она всё никак не закончит шедевр «Меланхолию». Я надеюсь, что старые дрязги останутся в старом году. Как и у нас с Ромиком. Всё плохое останется в прошлом. А в новом году начинается новая жизнь.
Мы выходим на улицу. Там начинается снег. Пока сыплет ещё мелко-мелко. Крошится, как манна небесная. После, сгущается, крепнет, снежинки летают, как пух. Я накинула шубку. Надела, впервые за долгое время. А ещё те бриллианты, что Ромка дарил на рождение Сони. Я знаю, он видит! Он всё замечает. Вот такой у меня замечательный муж.
В глубоком и тёплом кармане жужжит телефон. Пока Ромка болтает с отцом, я включаю его. Вижу Лёвино:
«Милая, поздравляю тебя с новым годом! Мечтаю о том, чтобы в новом году мы увиделись. Твой «светский Лев».
Набираю ему быстро-быстро, пока не вернулся супруг:
«Родной, я желаю тебе всего самого доброго. Ты всегда в моём сердце. Твоя Незабудка».
Когда он приходит, то мессенджер выключен. Я успела стереть переписку. Теперь не узнаю, прочёл, не прочёл?
Ромка становится рядом.
— Снег кружииится, летааает, летааает, — напевает, слегка приобняв.
— И позёоомкоюю клубяаа, — подпеваю ему.
— Заметааает зима, заметаааеет,
Всё, что быыыло до тебяяа…
[1] Together — в переводе с английского, «вместе».
Конец
Контент взят из интернета
Автор книги Мари Соль