Открываю глаза, когда мы стоим. Из окна вижу двор. Наш подъезд. Ромик сбоку. Опираясь о руль, наблюдает за мной.
— Вот же угораздило тебя выбрать профессию, Бузыкина, — произносит со вздохом, — Нет бы, на терапевта пошла! Мерила бы сейчас давление старичкам. И приходила домой вовремя.
Я зеваю в ответ:
— Скукота.
— Хотя, — отзывается Ромик, ведёт по мне взглядом, — Ты бы и там умудрилась найти приключений на свои сто пятьдесят пять.
— Ты про рост? У меня вообще-то сто семьдесят! — фыркаю я.
— Я про жопу твою необъятную! — тянется Ромик меня ущипнуть.
— Ты вообще обалдел? У меня девяносто вообще-то! — оскорбляюсь в ответ.
Хотя, давненько не мерила. Сорок восьмой размер одежды, это уже далеко не сорок четвёртый. Но я и не девочка, в общем-то!
— Когда это было? Девяносто, — усмехается он, выходя.
Я тоже покидаю сидение нехотя. Так пригрелась!
— Вот давай поспорим, что у тебя больше ста сантиметров? — предлагает мне Окунев.
— Не буду я с тобой спорить! — раздражаюсь по пути к подъезду.
— Боишься? — играет ключами.
— Ничего я не боюсь, — усмехаюсь я.
— Тогда давай поспорим? — открывает он двери.
— На что? — говорю.
— На минет, — отвечает не думая, словно мысль эту давно подготовил в уме.
— И не надейся! — бросаю ему уже в лифте.
Вместо ответа он смотрит придирчиво вниз, на мои девяносто. И, разведя ладони в стороны, демонстрирует мне их объём.
— Ром, отстань! — я толкаю его, выходя на этаж.
— Ой, готовься, Бузыкина, щас буду мерить!
***
За пару недель до нового года, обуреваемая жаждой перемен, я пошила для Сонечки новые шторы. Они очень красивые, прямо как кружево! Как будто зима разукрасила окна узорами. Кстати, вы в курсе, что пластик уступает стеклу? Да, он практичнее, безусловно! Но пластик лишает нас снежных узоров. Потому я скучаю по ним, вспоминаю, как в детстве любила сидеть у окна, любоваться плетением кружев…
Расстелив штору, я проверяю, все ли крючки на месте. У нас все карнизы для штор под крючки. Такие, откуда не нужно снимать фурнитуру. Но снимать шторы проще, чем вешать! Чтобы повесить, нужно встать на стремянку, и стоять, изогнувшись, в попытках нащупать петлю. Я морально готовлюсь. Сонька ушла гулять с Бубликом. Прогулка затянется, знаю. Она сообщила, что Люся подключится к ним. Севка с компанией прочих ребят и девчонок, пошёл отмечать день рождения кого-то из общих друзей. Я наказала ему быть дома не позже двенадцати! Хотя знаю заранее, он припозднится. Мало того, что квартирник окончится бог весть во сколько, так ещё поцелуи с Наташкой отнимут, как минимум час.
Ох, так боюсь, что они уже спят. Что она уже женщина! Это первое чувство так ветрено, временно. Скоро развеется. Главное, чтобы приплод не созрел…
— Ром! — зову мужа. Он заседает в своём кабинете. Есть два места, где он заседает подолгу: кабинет и туалет.
Я уже взгромоздилась на стремянку. И теперь поняла, как непросто повесить коварную штору. Тяжеленная, жуть! И зачем я купила такую? Ткань, конечно, красивая! Словно фата. Вот оставить бы. В ящик сложить. И пошить Соньке платье, когда решит выйти замуж. Прям аж жалко её на окно…
Муж появляется в тот момент, когда я примеряю её, в форме юбки.
— Ого! — восклицает, жуя бутерброд с колбасой.
Ощущаю, как сводит желудок. Надо было поесть, прежде чем делом заняться. Попросить у него откусить? Ну, уж нет! После его намёков на мои габариты… Он ведь, и вправду, меня измерял. Невзирая на то, что я спрятала ленту. А он измерял меня ниточкой. А ниточку мерил линейкой.
— Ну, вот! Сто четыре! — изрёк по итогу.
— Никто не меряет ниткой! Это погрешность, — потрогала бёдра.
— Погрешность может быть сантиметра два, это максимум. Но не четыре же? — возразил Ромик, словно швея.
— Откуда ты знаешь, Ром? — раздражённо заметила я, — У тебя нитка специально с запасом.— Так, ты давай не юли! Ты проспорила, в общем-то. Помнишь, что именно? — хмыкнул он, тронул себя ниже пояса.Я скривилась:— Отстань! Я с тобою не спорила! Это ты сам с собой. Вот и ласкай сам себя.Кажется, Ромик обиделся. Я не помню, когда добровольно ласкала его. Когда в принципе делала это? Брала его в рот. Уже и не вспомню. Наверно, ещё до рождения Соньки. А вот у Левона брала…— Штору подержишь? — прошу я супруга.Он продолжает жевать бутерброд:— Щас, доем.— Ром, не щас, а давай! Я что здесь, буду стоять и ждать? — возмущаюсь.— Постой! А я полюбуюсь, — он упирает плечо в стену дочкиной спальни. Скрестив ноги стоит, нагло жрёт бутерброд. Смотрит ехидно, с усмешкой, — Приложи к голове?— А ещё что? — вздыхаю.— Лучше, чтоб ты была голой, — ведёт он по мне липким взглядом, — Халатик сними.— Ага, — издевательски хмыкаю я, — Спешу и падаю!— Не, падать не надо, — бросив в рот последний кусок бутерброда, он отирает ладони друг от друга, после — нюхает их, — Ничего, если шторы будут пахнуть колбасой?— Иди вымой! — киваю на дверь.Закатив глаза, Ромик идёт в ванную комнату. Там долго шумит водой, словно весь решил вымыться, прежде, чем мне помогать. Выходит, и правда, без майки.— Ром, ты издеваешься, что ли? У меня уже ноги болят тебя ждать! — возмущению моему нет предела.— Закаляйся! — подходит он ближе, — Тебе полезно икроножные мышцы качать.— Себе мозги подкачай, — огрызаюсь в ответ.— Делать-то что? — смотрит на белый клубок снежной тюли.— Держи! — восклицаю.— Что, просто держать? — поднимает глаза на меня.— Ну, держи не просто! Усложни как-нибудь, — принимаюсь я вешать, — Ты держишь?Окунев, взяв ворох ткани в охапку, подносит к лицу:— Пахнет освежителем для туалета! Этот, как его, ландыш!— Сам ты ландыш! Это жасмин! — упрекаю его.Тесьма ещё новая, не разносилась. Так трудно найти, где продеть в эту ленту крючок…— Ром, подними! — командую сверху.— Чё поднять? — уточняет.— Штору, ну что же ещё? — удивляюсь его тормознутости.Окунев тяжко вздыхает, тянет вверх руки, где ткань уже сбилась в комок.— Ты можешь расправить её, или нет? Что ты скомкал! — ругаюсь, увидев.Он громко цокает:— То подними, то расправь! Ты уже реши, что тебе нужно, Бузыкина?— Сначала расправь, а потом подними! — объясняю. Вот бездарь!Расправить сразу же не получается, и мне приходится ждать, разминая затёкшую шею. Когда расправляет, то вижу, что штора помялась…— Ром! Тебя просить, себе дороже выйдет. Ты вон измял её всю, — недовольство растёт.— Где измял? Она такая была! — говорит он в своё оправдание. Сквозь ткань мне не видно бесстыжего взгляда.— Ага, ну, конечно, — придирчиво хмыкаю. Уже половину развесила. Осталась ещё половина.Неожиданно весь наш процесс стопорится…— Что там? — кричу я на мужа, который запутался в шторе и дёргает правой ногой.— Зацепилась, зараза, за молнию! — он нагибается.— Ром, не порви! — успеваю сказать и пригнуться, увидев, как Ромик, повиснув на шторе, как муха в сетях паутины, хватает напольный торшер. Сперва падает он, а торшер на него.Приглушённое:— Аааа, — повествует о том, что торшер угодил куда надо.Мне не видно, куда. Так как Ромик запутался в шторе настолько, что теперь он походит на бабочку в коконе. Точнее, на личинку жука.— Ром? — окликаю его.Тишина подозрительна. Я окликаю ещё раз:— Ром, ты живой?Торшер продолжает лежать на боку. А если его так огрело, что он отключился? Не торшер! Ромик. Хотя, и торшер тоже жалко. А Окунев, как ни крути, заслужил…Я с тоской поднимаю глаза. Половина крючков оторвалась. Даже ленту порвал. Идиот!Сползаю вниз со стремянки. Он как и прежде, лежит неподвижно. Укутанный в белую тюль, точно в саван. Хоть сейчас клади в гроб.Я снова зову его:— Ром?Реакции ноль. И это уже не похоже на шутку. Осторожно толкаю ногой неподвижное тело супруга:— Эй, Окунев! Хватит дурачиться. Ну же, вставай!Нет ответа. Тогда приседаю, пытаюсь найти, где кончается штора. В какой-то момент мне мерещится кровь на узорчатой ткани. Потом понимаю, что это фантазии.— Ром, — уже тихо шепчу.Он молчит. Не кряхтит и не дышит…— Ром, — прижимаюсь к груди, когда между мною и ним остаётся всего лишь один белый слой.«Стучит, не стучит?», — пытаюсь понять. Вроде стучит. Или это стучат мои зубы?— Ром! — тереблю его, — Ром, ну чего ты? Совсем обалдел?«Может, скорую вызвать?», — пугаюсь, кусаю губу. Изучаю пространство вокруг на предмет столкновения. Стол? Или угол кровати? Да, вроде, и то и другое, стоит в стороне. Обо что он ударился? Может быть, всё же торшер?Я щупаю голову, пол возле чист. Слава богу, что кровь померещилась!— Ромочка, Рома, вставай, ну, чего ты разлёгся? — пытаюсь его оживить.Он тяжёлый, какой-то совсем неживой. И тут мне становится страшно… А вдруг это приступ? Инфаркт, как у друга? И что в этих случаях делают? Что?— Ром, — я склоняюсь к нему. Отгребаю злосчастную штору, — Ромочка, миленький, ну же, очнись!Лихорадочно думаю, где положила смартфон. И успеет ли скорая?«Я же врач, господи», — вспоминаю первичные признаки. Что нужно делать? Во-первых, подложить ему что-то под голову. Да хоть ту же штору! Во-вторых, расстегнуть воротник… Он же голый! Почти. А теперь…Тридцать раз надавить, два вдохнуть. Ну, давай же, Бузыкина, действуй! Сердечно-лёгочную реанимацию знают все. Это азы медицины. Но вот только… Мне лично никогда не приходилось в реальности делать подобное. Во время учёбы, на практике, да! В пределах больницы для этого есть дефибриллятор. Только вот, дома таких вещей нет.Я седлаю его, чтобы не раздавить. Осторожно привстав, кладу руки на грудь и давлю, по команде, ритмично. Ромик кажется белым как снег. Как злосчастная штора! Которая скомкалась возле него и мешает оказывать первую помощь.Склонившись к лицу, собираюсь вдохнуть в него жизнь вместе с воздухом. Неожиданно губы его отвечают, глаза открываются. Руки, меня обхватив, прижимают к себе. Легко поменявшись ролями со мной, «больной» остаётся поверх и внимательно смотрит.Обида во мне неуступчиво борется с радостью.— Ты симулировал что ли? Совсем идиот? — от избытка эмоций, в глазах моих слёзы…Ромка смеётся, прижав меня к полу. Тяжёлый какой!— Вы спасли меня, доктор! Я обязан вам жизнью, — произносит киношно.— Иди ты! — толкаю. Упираюсь ладонями в Ромкину грудь. И теперь ощущаю, как пульс его бьётся под кожей, везде. Как я раньше не слышала? То ли он умудрился замедлить биение сердца? То ли я испугалась его потерять…— Испугалась? — словно прочтя мои мысли, издевается он, — Признайся, Бузыкина, ты испугалась?
— Ничего я не испугалась! Клоун проклятый! — я прячу глаза. Прозрачная штора вокруг нас совсем потеряла свой облик. Теперь её снова придётся стирать, гладить, вешать крючки…
— Ромочка, миленький, — кривляется Окунев. Неужели, я так говорила? Не помню.
— Ром, слезь! — мне обидно до слёз.
— Ну, уж нет, — отзывается Ромик. Распяв мои руки с обеих сторон от лица, нависает, касается крестиком шеи, — Ты красивая, Ритка. Безумно! И пахнешь, как ягода. Я так скучал.
Сказав это, он прижимается ртом к моему. И целует… Впервые за долгое время. Взасос. Мы когда целовались, как муж и жена? Нет, не в щёчку, не в лобик. А именно в губы! По-взрослому, как говорится. Наверное, ещё до рождения Соньки. Да, нет же! Утрирую. Но очень давно.
Ошалев от такой неожиданной прыти, я даже размякла. Желая ему возразить, приоткрыла свой рот. И в момент ощутила, как кончик его языка подхватил мою верхнюю губку…
Порыв оттолкнуть его гаснет. И Ромик, почувствовав это, ныряет рукой между тел.
Спустя полчаса мы лежим на полу, на поруганной шторе, которая стала постелью для нас. Я в распахнутом настежь халате. Ромик вообще без штанов.
— Что это было? — дышу учащённо. Я только что кончила. С мужем. Впервые за множество лет.
— Тебе понравилось? — он, отыскав мои пальцы, сжимает их.
Я отвечаю, без тени сомнения:
— Да.
До сих пор не могу прийти в себя. Между ног ещё влажно. От пота, от Ромкиной жаркой слюны. Как давно он ласкал меня там? После Левона, наверное, брезговал? Впрочем, и я не особенно силилась сделать приятное мужу. Сейчас так охота восполнить пробел.
— Я и забыла, что ты так умеешь, — шепчу, сдвинув бёдра.
— Прости, — произносит он с болью, затем усмехается, — Я тоже забыл, какая ты вкусная.
Краснею от этих волнительных слов.
— Скоро Сонька придёт. Ты б оделся.
Вместо этого, Ромик берёт мою руку, подносит к губам.
— Вот как вышло. Проспорила ты, а платить мне пришлось.
— Ты о чём? — говорю.
— О минете, — вздыхает он тяжко.
— Господи, Окунев! Ты бы подумал о чём-то другом. Вон, штору испортил! Меня напугал. Для кого был весь этот спектакль?
— Для тебя, для тебя, моя радость, — смеётся он тихо.
Я слышу коротенький писк домофона.
— Вставай! — возвращаю на место халат. Где-то здесь мои трусики. Чёрт!
Ромик встаёт, надевает штаны. Он без трусов ходит дома. Член ещё не опал до конца и топорщится, даже сквозь ткань.
— Окунька приструни! — я кошусь на его «достояние».
— Ты давно его так не звала, — усмехается Ромик.
Через пару минут входит Сонька. Я как раз отыскала трусы, Ромик поднял торшер. А теперь мы пытаемся снять белоснежную штору. Правда, теперь она уже не такая белоснежная. Стоит заметить, полы у нас чистые! В спальне у дочери хуже, чем где-либо. Так как я настояла, что Сонька должна убираться сама.
— Вы чего тут устроили, ма? — возмущается дочка, застыв у двери.
Бублик радостно лает, приветствуя нас. Лапы грязные, с улицы.
— Шторы меняем, — бросаю логично.
Недовольная Сонька, забыв о мытье, выпускает его.
— Бублик, нет! — преграждаю дорогу.
Но Бублик проворный. Его любопытству ничто не помеха. Проскользнув у меня между ног, он стремглав нападает на штору. И грязные лапы его ставят крест на моих новогодних мечтах.
— Упс! — комментирует Соня.
Я, вздохнув, извещаю её:
— Значит, будешь без штор.
— Ну, маааам! — тянет дочка, — Повесь те, что были!
— Не могу, они мокрые, — я хватаю грязнулю, несу его в ванну.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Мари Соль