Я, снисходительно выдохнув, решаю взглянуть. Вижу мужа. Сидит. Взгляд растерянный, грустный. Меня даже жалость берёт!
— Посмотри мне в глаза и скажи, — он делает «козу» из пальцев и тычет в меня.
— Что сказать? — уточняю.
— Что тебя возбуждаю не я, а другой, — произносит супруг. Произносит с обидой.
— Ой, Ром! Отвяжись, — раздражаюсь, — Меня вообще уже никто не возбуждает.
— Значит, ты просто фригидная баба! — ругается он, — А как я могу спать с фригидной?
— Фригидность, — поправляет очки наш Егор, — Это половая дисфункция. Своего рода болезнь, характеризующаяся полным отсутствием либидо. То есть, сексуального возбуждения, как до контакта, так и во время него. К слову, фригидность бывает мужская и женская.
«Тогда я фригидна с тобой», — про себя отпускаю ремарку. А вслух не решаюсь сказать. Ведь Роман упрекнёт, что с другими… Точнее, с другим! Не фригидна. Конечно! Есть разница — он и Левон? Левон, с его чуткими ласками, нежностью, страстью. И Ромик, с напором тупого самца. Интересно, а с Зоей он также?
От мысли о Зое меня накрывает волной из обиды и злости. Хочется снова напомнить ему о ребёнке! Попросить сделать тест в нашей клинике. Тоже хочу убедиться, что Зоя не врёт.
Но тут Егор, претендуя на искренность, задаёт искромётный вопрос:
— Вы кончаете, Рита?
— Что? — упираюсь в него озадаченным взглядом. Мне послышалось, или…
— Вы с мужем кончаете? — повторяет Егор.
— Я не стану рассказывать! — упорствую я.
Егор помечает в тетрадочке:
— Значит, нет.
— Почему это? — фыркает Окунев, — Это ничего не значит! Это значит, что Рита стесняется. Просто она не любит рассказывать.
— Было бы что! — говорю в адрес доктора.
Окунев сбоку кивает:
— Может, мне надо халат нацепить? Имя сменить. Чтоб не Роман, а Ромэо! — он трогает волосы, — В тёмный цвет шевелюру покрасить. Тогда ты сама из трусов выпрыгнешь!
— Я уже говорила, что ты мерзкий? — гляжу исподлобья на мужа.
Он отзывается:
— Лучше сорок раз по разу, чем один раз сорок раз. Я же прав, доктор?
Егор выдыхает:
— На лицо взаимная обида. Каждый из вас винит в измене другого. Причём, не только в измене чужой, но и даже в своей собственной. Наша задача — добиться обратного! Чтобы каждый из вас признал свою вину за происходящее.
Мы в унисон усмехаемся. Окунев тычет ногой в ножку стола. Я дёргаю хвост Тимофея.
— Вы, Маргарита, на данный момент, — продолжает Егор, обращаясь ко мне, — Обвиняете мужа в том, что он вам изменяет. А также в том, что вы изменяете ему.
На это ответить мне нечего. Правда! Всё так. Он обращается к Ромке:
— Вы, Роман, в свою очередь вините супругу в измене, а также возлагаете на неё вину за свои собственные измены.
Ромка тоже молчит. Тоже принял, как должное.
«И что, вот за это мы платим ему?», — усмехаюсь в ладошку. Этак и я бы могла рассудить. Диагност, блин, от бога!
— Задание на дом, — добавляет Егор, — Посмотреть и послушать подкаст об измене. Я отправлю его вам как ссылку. Посмотреть не вдвоём, по-отдельности. И с каждым я в следующий раз пообщаюсь отдельно. И каждый расскажет свои впечатлений. Поняли?
Мы усмехаемся. Окунев чуть наклоняется:
— Поняли, док! Ты поняла? — говорит, уже мне.
Вместо ответа я делаю мину. Поднимаю глаза к потолку.
В машине, куда я сажусь, пахнет Ромиком. И часто я думаю, многих он тут… отымел? Возможно, прямо на этом сидении, он возит нимфеток. Хотя! Мне уже всё равно.
— Это напрасная трата денег, Ром, — говорю я ему, глядя вдаль, — Я всё равно разведусь с тобой, слышишь?
«Не сейчас, так попозже», — обещаю себе. Вот узнаю, как-что у родителей, и разведусь…
Окунев тяжко вздыхает. Придавив меня, лезет к себе в бардачок.
— Вот, — опускает он мне на колени конверт.
— Что это? — хмыкаю, — Деньги?
— Взгляни, — потирает рукой подбородок, касается нижней губы.
Я беру его в руки. Тяжёлый. Внутри что-то твёрдое. Пачка. Но вряд ли банкнот…
Открываю. Достав, вижу фото.
— Это скриншоты. У меня ещё видео есть, — Ромка лижет губу, на лице у него сокращается мускул.
— Ч-то… это? — в ужасе я изучаю предложенный «фотоархив». На котором мы с Лёвой, в моём кабинете… Где я на столе, обнимаю его. Где он с голым задом.
— Компромат, — усмехается Ромик.
— Ты что… Господи! Ты снимал меня? — мне так противно, что вот-вот стошнит.
— Я был вынужден, милая, — нехотя делится Окунев.
— Это немыслимо! Гадко, — шепчу я, дрожащей рукой собирая с колен фотографии.
— Согласен, — вздыхает он, — Гадко. Уж как мне было гадко смотреть, ты представить не можешь.
Я молчу. В голове белый шум. Даже слов не осталось, чтоб высказать, всё, что я чувствую.
— С ним ты кончала, да? — цедит он, — Знаю, кончала! — производит ещё один выдох, — Ты пойми, если ты разведёшься со мной, то об этом узнают все: дети, родители, наши друзья и коллеги.
Из глаз текут слёзы, и сердце стучит так, что сил нет терпеть. Мне бы выскочить. Только, не сдвинуться с места.
— Погуляла и хватит, Марго? Я ж не против! Позволил тебе погулять, отпустил поводок. Пора и честь знать, — вставляет он ключ в зажигание. Резко заводит машину, стартует. А я продолжаю сидеть…
Я никогда не следила за ним. Просто знала и всё, что он мне изменяет! А он? Он, выходит, следил? И как долго?
— Милая! Что ты? Расстроилась? — с притворным усилием, Окунев «делает шаг» в мою сторону.
Он желает коснуться руки, только я отвожу.
— Может, махнём куда-нибудь вместе, а? Давненько мы вместе не ездили никуда. Не всё же работать! И отдыхать тоже нужно, — распинается он, — Снимем домик на каком-нибудь горнолыжном курорте. А, может быть, в тропики, а? На новогодних каникулах. Соньку оставим родне. А Севка у нас уже взрослый.
Я уязвлёно молчу, продолжаю смотреть на дорогу. Не дождавшись ответа, он прибавляет звук радио.
— В Петербурге ожидается облачность, возможен небольшой дождь, — информирует диктор, — Температура опустится до нуля градусов по Цельсию…
«Вот и зима наступает. Скорее бы уже», — представляю, как снегом засыплет дома и дороги. Как Питер оденется в белое, будет метель.
— Замёрзла? Прибавить? — интересуется Окунев, увидев, как я поджимаю колени.
Я игнорирую. Фото собрала, сложила обратно в конверт.
— Это оставь себе. Будет что вспомнить, — говорит, подмигнув.
Демонстративно кладу эти фото обратно, в его бардачок. Мне не нужно смотреть! И итак никогда не забуду.
***
В пятницу я прихожу чуть пораньше. Люся, подруга Соньки, ночует у нас. А значит, мне нужно: забрать, накормить, уложить спать вовремя. Хотя, девчонки большие! Но в том и проблема. С мелкими было попроще.
Окунев сказал, что они уже дома. Забрал и привёз наших школьниц. Я думаю, чем накормить лучше? Супом, или вторым? С точки зрения Соньки, суп есть «не прикольно»! Но прикольных блюд нет.
Захожу. Наблюдаю, как вещи разбросаны. Две девичьих куртки на вешалке. Одна бирюзовая — Сонькина. А Люся любит розовый цвет. Рюкзака лежат тут же, вповалку. Как и ботинки девчонок. Их, конечно, никто не помыл!
Сами они восседают на кухне. Щебетание слышится даже сквозь дверь.
— Овокхадо! — преувеличенно громкое Сонькино.
И писклявое Люськино:
— Фейхуя!
Открываю дверь:
— Вы чем тут занимаетесь?
— Ой, мама пришла! — откликается Окунев.
Девочки радостно прыгают, ждут за столом, пока Ромик готовит коктейли. У него на столешнице фрукты. И блендер, который он только что выключил, ещё продолжает жужжать.
— Ром, — говорю, — Оно же холодное? Ведь не лето уже!
— Так я погрел, — он кивает на мойку, где в кастрюле, судя по пару, налит кипяток. А молоко, в белых мутных бутылочках, принимает «горячую ванну».
Я вздыхаю, смотрю на девчонок:
— А вы ели вообще?
— Неа, — отзывчиво делится Люся.
А Соня толкает её под столом.
— Ну, отлично! — киваю, — Сейчас коктейлей надудолитесь, а потом вообще есть не будете.
— Мааам! — тянет Сонька.
Я суровею:
— Так! Сперва ужин! Коктейль подождёт.
— Но папа уже его сделал! — взрывается дочь.
— Ну, малыш, ничего, — усмиряет отец её злобу, — Постоит, подождёт! Он от этого хуже не станет.
Я достаю кастрюлю с супом из холодильника. Решаю налить по чуть-чуть, и того, и другого.
— Мам, вот вечно ты так! Всё испортишь, — шипит дочкин тон.
Я пропускаю ремарочку мимо ушей. Ромик хмыкает, ставит коктейли в сторонку. Даже трубочки им подготовил нарядные! И на каждой болтается фрукт.
— Я не буду есть суп! — упирается Сонька.
Люся тихо сидит, не желает встревать.
— Не будет супа, не будет и коктейля, — улыбаюсь я дочери, — Мама выпьет его за тебя.
— А я маме отдельный сварганю, — моргает мне Окунев, — Алкогольный, ага?
— Обойдусь, — говорю.
— Да, я же забыл! — хмурит он брови, — Нашу маму от молока пучит!
Девчонки хихикают сзади. Я злобно кошусь на супруга. Скотина! Всегда найдёт повод унизить меня.
Накормив принудительно девочек пищей полезной и сытной, я отправляю их в Сонькину спальню, пить этот чёртов коктейль. Бублик, которого в кухню пускают нечасто, проникнув сюда, начинает юлить. Столько запахов! Столько событий! Муся лениво идёт вслед за ним. У неё миска с мягким кошачьим. У Бублика — корм для щенков. Но он норовит сунуть нос в Мусину…
— Легко быть хорошим на фоне меня, да? — бросаю я Ромику, когда он достаёт виски с колой, — Пришёл, осыпал вниманием. А то, что ребёнок не кормлен, так это тебе по барабану!
— А когда же ещё кайфовать, как не в детстве? — усмехается Окунев.
Он разлил на двоих. Бросил льда, по кусочку.
— Да ты по жизни кайфуешь! — смотрю на него.
— А тебе что мешает? — изгибает он бровь, смачно пьёт, выдыхает пары алкоголя.
Я кошусь на стакан:
— У меня жизнь тяжёлая! Муж — алкоголик и бабник. Какой в этом кайф?
Ромик пьёт, опершись о столешницу. Ноги скрещены, в брюках. Футболка в обтяг. Он не качок, но и не дохлик! Природа его наградила нормальной фигурой. Нужно только сберечь. Что он и делает, регулярно посещая спортзал. А я не хожу. Не люблю находиться в подземке, среди потных тел. К тому же, такие как Ромик, там клеют… Но не таких как я! Молодых и подтянутых. В шортиках выше колена и в топиках, из-под которых виден пупок.
— Зато любовник что надо, — говорит, подмигнув.
Перед взором опять фотографии. И мысль о том, что есть видео, где мы с Левоном вдвоём. Мы старались быть тихими! Только на качестве это не отражалось. Сколько раз он любил меня там, на рабочем столе? Подсадив на столешницу. Развернув к себе задом. Сколько раз представал перед камерой, скрытой, как я полагаю, цветком, без штанов…
Не дождавшись ответа, он произносит задумчиво:
— Зря ты больше не стала рожать. У тебя хорошо получалось.
Жидкость мерцает сквозь грани стакана. Я злобно смотрю на него:
— Окунев, я тебе не свиноматка!
И в этот момент вспоминаю себя после родов. Какой я была? Измученной вечными криками Соньки. Даже не видела мужа! Валилась с ног раньше, чем он приходил. Соня была неспокойным ребёнком. Пищеварение долго не ладилось. Молоко не пила, только смеси. Отыскать среди них ту, что ей подойдёт, было очень непросто. А тут ещё Севка, ревнующий маму.
Он всячески пытался привлечь к себе моё внимание. Так пытался, что однажды зимой заболел! Слёг с ангиной. Был жар. И в бреду, мой сыночек шептал:
— Мамочка, мама, не бросай меня. Не бросай меня, мам.
А всё потому, что отец объяснил ему, что он, дескать — взрослый. И его отведут в детский сад! А у мамы забот — полон рот, ей теперь не до взрослого сына.
Конечно, я вся была в детях. По горло! По самые уши. Кормёжка, готовка, болезни, капризы. С утра и до вечера я пыталась быть любящей матерью, знать, понимать и предчувствовать.
А Окунев — днём на работе. А вечером он возвращался и требовал ласки. Какое там? Я и помыться не всегда успевала! Переодеть ту футболку, где с утра ещё Сонька оставила след. Расчесать заскорузлый пучок из волос, что уже стали больше похожи на дреды.
— Маргош, давай няню наймём? Мы же имеем возможность, — предлагал мой заботливый муж.
Но я как-то раз услыхала про няню. Не помню, откуда взяла! Может быть, кто-то из мам поделился? Мы часто встречались на детской площадке. И кто-то из них рассказал мне историю няни-убийцы с Манхэттена. Семья наняла возрастную, приятную женщину, чтобы следить за детьми. А она заколола ножом двух малышек. Третий ребёнок ушёл, потому и остался в живых. И это всего лишь одна из историй! Вообще-то, любили девчонки делиться подобным. Как будто ужастики помогали наладить баланс. С точки зрения, что «у меня всё хорошо, да и ладно».
Конечно же, секс с Ромой стал редким настолько, что он периодически брал меня сонную.
— Прости, дорогой, я тебе компенсирую. Вот Севку в детсад отдадим, — убеждала я мужа.
Но даже потом тело как-то отвыкло. И стало другим! Я стеснялась раздеться при свете. Ведь знала: растяжки, отвислая грудь. Мне было так стыдно, так боязно.
— Ведь ты же не бросишь меня? Не найдёшь мне замену? — шептала, когда нам всё-таки удавалось остаться наедине.
Ромик меня целовал, убеждая в обратном:
— Маргоша, ну что за фантазии? Как я могу?
Получается, смог. Не единожды! Множество раз смог найти мне замену. И продолжает искать до сих пор…
— К тому же, — напоминаю я, вытирая посуду, — Тебе скоро другая родит.
Ромик ещё не ушёл. Допивает вторую порцию виски с колой, которую он приготовил уже для меня. У меня нет желания пить! Только если напиться.
— Рит, мы это уже обсуждали, — произносит он холодно, — Я не имею никакого отношения к этому.
Обернувшись, бросаю:
— Я не верю тебе. Не единому слову не верю.
— Не верь, — цедит Ромик напиток, — Твоё право, верить мне, или нет.
Я кладу полотенце на стул:
— Окунев, ну, признайся, зачем я тебе? У тебя куча баб! Ну, давай разведёмся?
Выпив залпом, отставив стакан, поднимает глаза. В них я вижу угрозу:
— Должно же быть в жизни хоть что-нибудь постоянное, правда? — голос его звучит мягко. Он нежно отводит мою светло-русую прядь от лица. Запах виски витает меж нами:
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Мари Соль