На пороге Наташа. Девчонка совсем ещё! Ей шестнадцать, или сколько он там говорил? Всего лишь три годика разницы с Соней. Но разница эта видна. Может быть, потому, что она полновата. Не толстая! Просто вполне аппетитная, с формами. Как для девчонки шестнадцати лет. Волосы светлые, не слишком густые. Личико милое, ямочки на щеках. В целом, она мне уже очень нравится! А уж то, как она опускает глаза на салатную миску, краснея так, словно пришла на кулинарный турнир.
— Мам, пап, — появляется Севка. Он на целую голову выше её.
Я только в этот момент замечаю, какой он у меня взрослый. И первая мысль: «А они уже спят?». Отгоняю её, становлюсь рядом с Окуневым старшим.
— Эт Наташа, — представляет наш сын свою девушку, — Это — папа, Роман Ярославович, а это — мама, Маргарита Валентиновна.
— Можно просто тёть Рита, — улыбаюсь приветливо.
— А меня можно просто дядь Рома, — приобняв меня, Окунев делает вид, что мы пара.
— Разувайтесь скорее! — беру я миску с салатом. Уже на кухне её открываю. И вижу, что это те самые «крабовые палочки», которые так любит Севка. Настолько она его знает? А ведь я тоже сделала этот салат.
— Ой, у вас тоже? — смущённо бросает Наташа, увидев его на столе.
— Ничего страшного, — я улыбаюсь, — Мы будем есть твой! Ведь Сева не соизволил даже предупредить меня заблаговременно. Только сегодня сказал, огорошил!
— Вот и узнаем, кто лучше готовит? — смеётся наш папа. А я недовольно кошусь на него.
«Наташа итак смущена, ты зачем добавляешь?», — повествует мой взгляд.
Мы садимся.
— А Соньки не будет? — интересуется сын.
— Нет, — машу я, — Она там чем-то занята в своей спальне.
Он закрывает глаза:
— Слава богу!
Наташа хихикает, отчего на щеках появляются ямочки.
— Севочка, поухаживай за Наташей, — прошу я.
А Ромка уже положил по две ложки салатов, обоих салатов, моего и Наташиного:
— В правом углу нашего ринга Маргарита Бузыкина! — ковыряет он мой, — А в левом углу… Как твоя фамилия, Наташ? — произносит он в адрес Наташи.
— Ром, прекрати! — я толкаю его под столом, — Просто ешь.
— Я Куцарова, — шепчет Наташа.
А Сева уже наливает компот.
— Ваша мать запретила мне пить. Я хотела предложить вам вина, за знакомство! Так что будем, как в детском саду, глушить яблочный, — нюхает Окунев-старший стакан.
Я приглушённо вздыхаю, говорю первый тост:
— За знакомство!
Мы пьём, налегаем на блюда. Отведав обоих салатов, мой муж произносит:
— Наташа! А твой, я скажу, превосходный! Мне он кажется даже вкуснее, чем мамин. Рит, ты прости, — извиняется он в мою сторону.
Наташа совсем засмущалась:
— Простите, тёть Рит.
— Да, ну что ты? Я даже рада! Ты где научилась готовить так вкусно? Сева всегда говорит, как придёт от тебя, что поел.
Севка толкает подругу плечом:
— Наташка мечтает стать поваром.
— Да, — произносит она, — Я хотела уйти после девятого, в техникум. Но решила остаться. Потом поступлю в пищевой.
Её взгляд говорит больше слов. Ведь у них с Севкой разница! Он уже выпускается. Хочет идти на врача. Только не гинекологом быть, а хирургом. Хирургом престижнее! Но дедушка рад.
— А Сева у нас в медицинский собрался, — говорю, глядя на то, как он ест.
Чем взрослее становится сын, тем сильнее похож на отца. Тот же нос, тот же взгляд, та же чёлка. Удивительно просто! Насколько природа бывает старательна. Или у Ромика сильные гены? Я же всего лишь копирую их.
Тут на кухню врывается Бублик.
— Проснулся, собака! — комментирует Окунев. И тянет кусок со стола.
— Не давай ему, Ром! Там майонез, — ловлю его руку.
Глаза округляются:
— Там майонез? Ты хочешь, чтобы у меня были холестериновые бляшки?
«О, господи», — думаю я, — «Дай мне сил». Он ведь сто лет уже ест это мясо. Причём, за обе щеки! И что-то я бляшек не вижу. По крайней мере, они не мешают ему тешить свой озабоченный член.
— А майонез в малых дозах полезен, — произносит Наташа, — Только если он натуральный.
— А он бывает натуральным и ненатуральным? — удивляется Окунев.
— Я имею ввиду, домашний, — смущённо кивает она.
— Нашей маме некогда делать домашний, — муж с заботой берёт меня за руку, — Она у нас очень востребована на работе. Да, дорогая? Я прав?
— А я делаю, — произносит Наташа.
— Так вот почему у тебя такой вкусный салат? — добавляет мой муж.
Мы продолжаем общаться. Севка больше молчит, но вставляет порой, не без гордости, замечания, типа:
— Наташа отличница. Будет стараться, получит медаль.
— У меня по физкультуре четвёрка, — смущается та.
«Неудивительно», — думаю я. Сама не любила физру! Хотя, в юности грудь у меня была чуть поменьше Наташиной. Когда дети уходят, она произносит восторженно:
— Тётя Рита, а дайте рецепт вот этого мяса? Как оно называется?
— Это, — пожимаю плечами, — Даже не знаю! Я сама его выдумала. Ещё давным-давно где-то прочла, потом изменила его на свой лад.
— Это семейный рецепт, — обнимает одной рукой Окунев. Я бы стряхнула её, но ведь не на глазах у детей…
— Тогда, наверное, это секрет? — продолжает Наташа.
И мне почему-то не хочется дать ей рецепт. Даже ревность какая-то!
— Нет, что ты! — смеюсь, — Я тебе напишу. Вот придёшь в следующий раз.
— Будет повод! — напутствует Окунев. Хотя бы в чём-то я с ним соглашаюсь.
Проводив, я иду убираться на кухню. Окунев тащится следом за мной. Но, вместо того, чтобы помочь, он садится за стол. Доедает нарезку.
— Вот таких надо жён выбирать, — говорит, — Чтоб не слишком красивая! А то красотки потом изменяют мужьям.
Одарив его взглядом, я сгребаю с тарелки салат:
— Нормальная девочка. Она показалась мне очень даже красивой!
— А я и не говорю, что она совсем не красивая, — соглашается он, — В самый раз! Только склонность её к полноте. Разнесёт после родов, как думаешь? — хмыкает он.
Я смотрю на него. Так бы разбила тарелку об голову!
— Нет! — возражает он сам себе, — Если вовремя взять себя в руки.
— Окунев, ты мерзопакостный тип! — говорю, встав спиной.
Слышу его недовольное:
— Нехорошо так говорить об отце своих детей.
«Отец, блин», — давлю из бутылочки пену на губку. Ведь знает, что тема больная. Зачем говорить? Я тогда, после Сони, с трудом избавлялась от лишних кило. Похудела, когда мы разъехались с Ромкой. Когда я впервые решилась подать на развод! А потом этот «другов инфаркт». И лишний вес схлынул сам, не заметила даже…
Когда подношу нож к струе, а он острый, то нечаянно режусь им.
— Ай! — вскрикнув, роняю.
Окунев здесь. Он ещё не ушёл. Он тоже задумался. Видимо, вспомнил, какой я была? Каким он был? Или… мечтает о Зое? Ведь я не поверю, что он с ней не спал.
— Что? — произносит, вскочив.
А порез-то глубокий! И кровь уже всюду. Тарелки остались замочены в пене. Домыть не успела.
— Порезалась, — шикаю я.
— Подожди! — хмурит Окунев брови. Вынимает аптечку из тумбочки.
Я наблюдаю, как он наклоняется. Вытерев кровь, и запачкав ладони, он залепляет мой свежий порез.
— Вот так. Подержи, не опускай только, — говорит он. Как будто не знаю! Я ж доктор.
— А посуда? — смотрю я с досадой на мойку.
Ромик кивает на стул:
— Справлюсь сам.
Он действительно справится! Мой муж не брезгует тем, чтобы вымыть посуду. Приготовить какую-то вкусность. Даже полы иногда моет сам! Вот только не брезгует он и другими вещами. К примеру, присунуть какой-нибудь шлюшке за кадром. Или даже… заделать ребёночка ей.
— Тооолько у любииимой мооогут быть такииие нееобыкновееееные глазааа, — напевает он песню, которую слышал ещё в Дагестане. Красивую песню, которую он заказал для меня. А сейчас…
Против воли. Я вижу красивый взгляд Зои. И всю глубину её карие глаз.
***
Алёнка у нас — курильщик со стажем. Я почти не курю! Так, беру у неё иногда, затянуться. Стоим на улице, в стороне от парадного входа. Поверх халатов наброшены пуховики. С каждым днём холодает. Природа вокруг цепенеет, готовится к спячке.
— Слушай, Тусь! Может, я запишу нас в салон красоты? — интересуется Лёнька.
Я недоумённо смотрю на неё:
— Что, плохо выгляжу?
— Ну, почему сразу плохо? — злится подруга, — Любишь ты всё переиначить.
«Вот и Окунев так говорит», — хмурюсь я.
— Просто сходим в салон, отдохнём. Это покруче шопинга расслабляет! — продолжает настаивать Лёня.
— Ну, тогда уже лучше поближе к новому году. Вы, кстати, решили, куда поедете на новый год? — интересуюсь я.
— Да, куда? В Гатчину, к нашим. Как обычно, — кивает Алёнка и тянет в себя горький дым, — А вы?
Пожимаю плечами:
— Мы — это кто? Мы — это Окунев?
Подруга смеётся. Её ничуть не смущает мой давний сарказм.
— Ну, а кто же ещё? Ты пока ещё замужем, детка!
— Да вот же, — смотрю на кольцо, — К его родителям, за город поедем, наверное. С моими сейчас чёрт знает что.
— Что? — хмурит брови Алёнка.
— Разъехались, — решаю я поделиться, — Володька сказал, подают на развод.
— Да ну! — глаза у Алёнки размером с монеты.
— Ну, да, представляешь? — смеюсь, — Опять мой развод не у дел.
Подруга толкает меня:
— Бузыкина! Ты только о себе и думаешь? У тебя родители разводятся, а она: «мой развод».
— Да не разведутся они! — я кусаю губу, — Так Володька сказал.
— А Володька у нас — специалист в отношениях? Что-то я не вижу возле него ни жены, ни детей, — отрезает Алёнка.
— Да уж, — киваю, — Семейка у нас, дай боже…
— Да я не в обиду же, Тусь! — обнимает подруга, — Мне-то что? Просто жалко всех вас!
— Жалко у пчёлки, — кривляю её снисходительный тон.
Тут ко входу подъезжает такси. Его покидает красивая женщина. Тёмные волосы видятся из-под платка, на плечах простоватая шубка.
«Мутон, наверное», — думаю я. У меня тоже есть, только из норки. Правда, я её редко ношу! Только по праздникам.
Пока она платит водителю, по лестнице сверху сбегает… Левон. Я наблюдаю, как он бережливо берёт её под руку, что-то быстро и трепетно ей говорит, поднимаясь наверх.
Мы стоим в стороне, нас не видно. Вот только мы видим всё…
— Это кто ещё? — хмыкает Лёня.
— Я так полагаю, жена, — говорю.
Я никогда не искала его в соцсетях. Хватало того, что он сам мне рассказывал. Он сына показывал, да! А жену… Я его не просила. Так что образ жены представлялся размытым, загадочным. Мне казалось, увидь я его, не смогу развенчать. И не думать о том, что Мамедов женат. Как себе позволяла в моменты интима! А теперь… Он привёл её в клинику. В нашу? Зачем? Мне назло.
— Эй, Бузыкина, отомри! Уже можно, — толкает Алёнка.
И я выдыхаю, всё ещё глядя им вслед.
— Неужели других клиник нет? Наша что, одна в городе? — возмущаюсь я в адрес Алёнки. Будто она может знать, почему.
А подруга всё знает:
— В других клиниках нет Бузыкиной, — говорит она мне. Усмехается.
Я провожу по лицу. У меня пациенты на десять. Только как теперь быть? Я сквозь стены ходить не умею. А столкнуться с Мамедовым собственнолично хочется меньше всего.
— Ты что, намерена тут стоять, пока она не выйдет? — вопрошает Алёнка, как будто прочтя мои мысли.
Меня пробирает озноб:
— Нет, конечно.
— Пойдём? — говорит, — У меня пациентка.
Перекур завершился. И мы поднимаемся вверх, по тем же ступеням, где ещё пару минут назад шли они. Я не успела её рассмотреть. Но она показалась красивой и яркой.
«И чего же тебе не хватало, Мамедов?», — с тоской размышляю теперь. Наверное, этот контраст возбуждал? Она — грузинка, я — русская. У неё в волосах — жгучий тёмный, а я — русый блонд. Ей к тому же, насколько я знаю теперь, тридцать пять. А мне сорок! Всего лишь пять лет, но они ощутимы. Я дважды рожавшая. Ей предстоит. В общем, разные мы, вот и всё! Потому и польстился. Приелось, устал! Как сказал терапевт: «Мужики изменяют от скуки».
На свой этаж мы заходим по лестнице дальней, специально. Но… Вот же облом! Мамедов с женой уже здесь. Интересно, к кому из врачей он направит её? Не ко мне же, надеюсь? Ведь я пошутила, сказав, что смогу её взять. Это слишком суровая кара с его стороны!
Мы проходим к своим кабинетам, Алёнка берёт меня под руку. Делаем вид, что болтаем. Когда они близко, она шепчет мне:
— Улыбаемся и машем.
Я улыбаюсь, киваю приветливо. Мы расходимся… Фуф, пронесло!
— Всё, не дрейфь! Я узнаю, что как, доложу, — заговорщически лепечет подруга.
— Давай, буду ждать, — отвечаю, поспешно нырнув в кабинет, как в нору.
До приёма ещё минут десять. Меня прошиб пот. Даже блузка вспотела. Хорошо, под халатом не видно. И есть запасная одежда в шкафу.
«Боже мой», — тру виски. Перед мысленным взором… она. Утончённая, чуть худощая. По сравнению со мной, так вообще! Так вот, что ему во мне нравилось? Формы? Ну, ничего, сейчас и Тамара его… наберёт. Интересно, а кто у неё? Мальчик, девочка? А месяц какой?
Я хожу взад-вперёд, не могу успокоиться. На компьютере браузер. Правда, сигнал в нашем здании слабый. Но достаточный, чтобы наведаться «в гости» к Левону.
Открываю соцсеть. Мне не нужно искать его! В группе клиники есть все контакты. Он даже на фото в халате, руки сложены на груди. Ему идёт этот образ. Ему всё идёт!
Я дрожащей рукой открываю страничку Левона. Смотрю фотографии. Первой в ленте стоит их семейное фото. Большая семья. Все довольные, все улыбаются в камеру. Посерединке стоит он, с женой. Навожу на снимок. Курсор высвечивает пометки: «Левон Мамедов», «Тамара Мамедова», дальше родители, видимо, сын…
Выключаю, дышу через раз. Словно только сейчас, наконец, поняла, он женат, несвободен. А теперь ещё и — многодетный отец! Вдруг у неё будет двойня, к примеру? Левон говорил, у него в Грузии есть брат-близнец.
В дверь стучат. И я даже рада сейчас пациентам. Отвечаю:
— Входите! — сажусь поудобнее в кресло.
Это всего лишь Иришка, за ней появляется женщина с круглым животиком.
— Вот, привела. Потерялась.
— Я не к тому доктору пошла, представляете? — говорит «беременяшка», как у нас называют таких, уже сильно беременных, мам.
Ириша даёт её карту. Киваю:
— Садитесь, устали, наверное?
— Есть такое, — тяжело оседает на стул, дышит шумно, вытянув ноги. Те опухшие, как и лицо.
— Компрессионные колготки купили? — интересуюсь я сразу же.
— Ой! — произносит она, — Да купила, надеть не могу!
Мы с Иришкой смеёмся глазами.
— Так их надевать нужно до, — говорю.
Пациентка никак не может найти подходящую позу.
— До чего? — хмурит брови она.
— Их нужно с утра надевать, когда ноги ещё не отёчные, — объясняет Иришка.
Медсестре двадцать шесть. А это значит, что она на целых одиннадцать лет младше брата. Ну, и что? Я была бы не против, если бы Ирочка стала невесткой.
— И что мне? Весь день в них ходить? — удивляется женщина.
— Ну, вы попробуйте. Если это облегчит проблему, то можно и походить, — добавляет Ириша.
— Всё субъективно, — киваю, — К тому же, зима на носу! Летом в жару невозможно представить, а вот сейчас, и под джинсы надеть, и под юбку.
— Ох, юбки я не ношу, — говорит пациентка, — Щас же ветер! Ребёнка продует.
Мы с Иришей опять друг на друга глядим. Продует, ага! Просквозит. Иногда пациентки такое несут…
После обеда стучится Алёнка.
— Ты одна? — говорит, заглянув.
Иришка как раз вышла. Так что киваю подруге:
— Ага! Заходи.
Алёнка заходит:
— Я всё разузнала! Её Тамара зовут.
— Да ты что? — говорю я с притворным восторгом, — Это всё?
— Нет, не всё, — приглушённо вещает Алёна, садится на стул, где обычно сидят пациентки, — В общем. Он направил её к Марь Степановне.
— Ну, неудивительно, — хмыкаю я. Марь Степановна — наш динозавр! Самый древний, в стенах нашей клиники. Видит она плоховато, но пальцами чувствует всё. Лучше любого УЗИ ощущает какие-то сдвиги. Я и сама к ней ходила, когда была беременной Сонькой. Правда, тогда Марь Степановне было всего шестьдесят…
— Говорят, что она не захотела мужчину-врача. А сам же он её наблюдать не может? — продолжает Алёнка.
Я задумчиво хмыкаю:
— А почему? Сам заделал ей бэбика, пусть наблюдает.
— Ну, неэтично это! — вставляет она.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Мари Соль