Машина резко затормозила перед светофором, хотя можно было ещё спокойно проскочить. Лёха выругался, хлопнув ладонью по рулю — от этого звука у меня внутри всё сжалось, — а я только сильнее втянула голову в плечи, чувствуя, как ремень врезался в ключицу. В салоне воняло застарелым табаком и тем одеколоном, что он покупал на распутье за три сотни, выливая полфлакона перед выходом. За окном моросило, капли ползли по стеклу, будто кто-то царапал его ногтем. Я молчала. Он вечно твердил, что я молчу, как идиотка, а потом взрываюсь — называл это истерикой. Может, и так, но я сидела, смотрела на красный свет и представляла, как открываю дверь, шагаю под дождь, а он орёт мне вслед, не понимая, куда я делась.
— Чё опять сидишь, как мышь? — Лёха глянул на меня, теребя пуговицу на рукаве куртки. Он всегда так делал, когда злился, но ещё держался, чтоб не заорать. Пальцы у него были короткие, с обгрызенными ногтями — я это заметила, хотя сто раз видела.
— Устала, — пробормотала я, отвернувшись к окну. Врать не хотелось, а правду он бы не вынес. Устала — это было проще всего. От него, от его чавканья над чашкой с отколотой ручкой, от носков, что вечно валялись у дивана, от себя — что до сих пор тут сижу.
Он фыркнул, будто я сморозила глупость, и уставился вперёд. Светофор мигнул зелёным, машина дёрнулась, шины взвизгнули по мокрому асфальту. Я знала, что сейчас будет: он начнёт про то, как я его достала, как ему со мной тяжело, как я всё порчу своим молчанием. А я опять промолчу — спорить с Лёхой всё равно что лупить кулаком по бетону.
Три года мы жили в двушке на окраине. Там вечно текла батарея, оставляя ржавые пятна на полу, а сосед сверху по пятницам напивался и горланил шансон до утра. Сначала он даже цветы таскал — я их не люблю, а он не спрашивал. Потом цветы пропали, начались упрёки. Я медленно собираюсь, тихо говорю, много думаю. Он звал это «выносом мозга», хотя я почти не орала — сидела, смотрела в пол, ждала, пока он выдохнется. А он всё равно бесился, будто моё молчание громче его воплей.
Ехали мы с дачи его родителей. Там пахло сыростью и старыми тряпками, мать Лёхи весь день ныла, что я не копаю грядки. Я драила посуду, чистила картошку — до мозолей на пальцах, — но ей мало. Лёха молчал, пока она меня пилила, а потом выдал: «Ты могла бы и постараться, они ж для нас». Я кивнула. Что тут скажешь? Они для нас, а я — нет. Так и тянули.
Дома он швырнул сумку в коридор, не разуваясь, и потопал на кухню. Хлопнула дверца холодильника, звякнула бутылка пива. Через минуту крикнул:
— Ты жрать будешь или опять постишься?
Я повесила пальто на крючок — аккуратно, как он требовал, — и пошла за ним. Паркет скрипел под ногами, как всегда. На кухне пахло вчерашним борщом и мокрой тряпкой, которую я забыла выжать. Он сидел за столом, отхлебнул пива и смотрел на меня, будто я ему что-то задолжала.
— Не хочу, — сказала я, плюхнувшись напротив. Руки сами потянулись к салфетке — я начала её рвать на кусочки, катать шарики, пока он не скривился.
— Чё ты опять дергаешься? Я ж просто спросил.
— Не дергаюсь, — буркнула я, хотя пальцы уже дрожали. Голос вышел тонкий, как нитка, и я тут же пожалела, что вообще заговорила. Он терпеть не мог, когда я так шепчу, — считал, что я специально его довожу.
— Да ты вечно так! — Он грохнул бутылкой по столу, пиво плеснуло на край. — Молчишь, сопишь, а потом истеришь, как чокнутая. Нормально нельзя?
Я стиснула ладони под столом — ногти впились в кожу, но я молчала. Хотелось сказать, что это он орёт, а я просто сижу, но я знала, что будет дальше: крик, хлопок дверью, он уйдёт к дружкам, а я буду вытирать лужи от пива. И думать, как так вышло.
— Лёш, я устала, — выдохнула я, глядя на шарики из салфетки, которые раскатились по столу. — Давай не сегодня.
Он закатил глаза, допил пиво одним махом и встал.
— Как хочешь. Сиди, истеричка.
Слово ударило, как пощёчина. Он всегда так меня звал, когда хотел уколоть. Я не истеричка — я даже не плачу почти, хотя иногда хочется разрыдаться. Просто молчу, потому что говорить с ним — это как в стену орать. Но тут что-то лопнуло. Может, скрип стула, когда он выходил, или запах пива, или как он это бросил — будто я мусор. Я встала, схватила сумку и пошла к двери.
— Ты куда? — донеслось из комнаты, но я не ответила. Обулась, хлопнула дверью и шагнула под дождь.
На улице холод пробирал до костей, капли хлестали по щекам, но я шла, почти бежала, пока не наткнулась на остановку. Автобус подкатил через пять минут, я села у окна, глядя, как огни размываются за стеклом. Телефон завибрировал — Лёха, ясное дело. Я не глянула, просто вырубила звук и засунула в карман.
Ночевала у сестры. Она не лезла с вопросами — налила мне чаю с бергамотом, который я обожаю, и кинула одеяло на диван. Я лежала, слушала тиканье часов и думала, что это, наверное, и есть свобода — когда никто не орёт, не обзывает, не ждёт, что ты оправдаешься за каждый шаг. Уснуть не могла — дома всегда горел свет в коридоре, а тут темнота давила, как крышка. Но я всё равно улыбалась.
Через неделю сняла комнату у бабки на другом конце города. Лёха звонил пару раз, потом отстал. Знакомые шептались, что он всем ноет, какая я психованная, как сбежала ни с того ни с сего. Пусть ноет. Мне было плевать. Я сидела в своей конуре, пила чай из кружки с выцветшими ромашками и смотрела в окно, где гудели машины и моросил дождь. Впервые я не молчала внутри — просто дышала.
Иногда я думаю, что он был прав — я могла взорваться. Но не так, как он ждал. Не воплями, не слезами. Я рванула тишиной, которая стала моей. И, может, это не конец, а только начало. Кто знает?
Спасибо Вам за лайки комментарии и подписку 🙏