Will Dunn - редактор публикаций по бизнес-тематике в "The New Statesman", рассказывая о новой книге Cahal Moran "Why We’re Getting Poorer: A Realist’s Guide to the Economy and How We Can Fix It" ("Почему мы становимся беднее: путеводитель реалиста по экономике и как мы можем ее исправить"), говорит о том, что беспристрастные обсуждения финансовых рынков часто представляют собой замаскированные политические заявления:
"Последняя армия, вторгшаяся в Британию, была настолько малочисленной, что с трудом заполнила бы домашний стадион футбольного клуба Bath City, если бы он был построен раньше на 900 лет. Это поставило герцога Нормандского — тогда еще надеявшегося создать себе репутацию Вильгельма Завоевателя — перед проблемой управления страной с населением в два миллиона человек, имея менее чем 8000 солдат. Но Вильгельму повезло: структура власти, унаследованная им от англосаксонских королей, имела относительно сложную систему прав собственности, централизованных в руках короны, что стало важным в последующие столетия.
Феодальная Европа действовала на основе очень четкой системы эксплуатации рабочих. Если французский рыцарь хотел большего богатства, он просто требовал от крестьян отдавать больше зерна. Единственное ограничение - если все крестьяне умрут от голода, они не будут заниматься сельским хозяйством, и тогда зерна вообще не будет. В Англии земля не принадлежала крестьянам. Она принадлежала королю и была разделена путем сложной арендной системы. Чтобы получить больше от рабочих, аристократия должна была найти способы увеличить их производительность. И поэтому британцы были вынуждены изобретать что-то новое — и в конечном итоге заниматься колонизацией и индустриализацией — из-за рынка, стоимости земли и структур власти, которые были заложены витанами (советами, состоящими из самых влиятельных людей в Англии) англосаксонского прошлого.
Если мы примем такое прочтение истории, то именно в этот момент и началась экономика — взаимодействие между богатством, трудом и знаниями, а вместе с ней и искусство пытаться понять ее. В XVIII веке оно превратилось в науку, формализованную такими мыслителями, как Давид Рикардо, Томас Мальтус и Адам Смит, а в XIX веке преобразовалось в «мрачную науку», когда в эссе 1849 года Томас Карлейль попытался оправдать свой расизм (и выступить за восстановление рабства), апеллируя к экономическим аргументам. Эссе стало концом карьеры Карлейля, но оно положило начало традиции облачения политики в простую бухгалтерию. Когда правительство тратит деньги на школы или оборону, оно делает это по моральным убеждениям; когда оно хочет урезать пособия, оно делает это, чтобы соответствовать фискальным правилам. Экономику, этого бесформенного зверя, нужно умиротворить, иначе она выскочит из своего логова, уволит всех и удвоит цену на шоколадки Freddo.
Поэтому и существует действительно общественная услуга, которая объясняет читателю, что задумала экономика, в каком она настроении и кого она может выпотрошить в следующий раз. Это и было делом Кахала Морана в течение продолжительного времени. Будучи студентом Манчестерского университета после мирового финансового кризиса, он и его коллеги чувствовали, что предмет слишком сосредоточен на «абстрактной математической теории, оторванной от реального мира», и с тех пор они агитировал за более реалистичное изучение финансовых отношений и того, что они делают с людьми. Мороан был соавтором книги "The Econocracy: The Perils of Leaving Economics to the Experts" («Экономократия: риски оставления экономики экспертам») и в настоящее время ведет популярный канал на YouTube под названием "Unlearning Economics" («Отучиться от экономики»), где он, например, беззаботно разоблачает трудовую теорию стоимости Маркса, играя в видеоигры.
Этот проект особенно важен на данный момент, потому что после всеобщих неурядиц Truss-Kwarteng, когда новостные каналы показывали какие-то жестокие графики, а экономика грозила поглотить всю пенсию, политики стали еще больше притворяться, что они просто заставляют цифры складываться единственным возможным способом. Они делают это так последовательно, что сама экономическая профессия все больше раздражается тем, что ее выводы используются для оправдания политики, такой как ограничение пособий на двух детей или сокращение зимних топливных льгот. Люди из Института фискальных исследований протестуют, что им ложно приписывают управление страной.
Но это проблема, которую экономисты создали сами для себя, заявляя о своей объективности — политики подхватят все, что будет представлено как факт, и будут злоупотреблять этим. Моран пишет, что его новая книга "Why We’re Getting Poorer" («Почему мы становимся беднее») — это «реалистичное и обоснованное объяснение» неравномерной и неблагополучной мировой экономики, и, по большей части, так оно и есть. У Морана есть талант помещать такие темы, как денежно-кредитная политика, неравномерная инфляция и создание кредита, в краткие, быстрые разделы с хорошей добавкой ссылок на «Симпсонов». Но объективно ли это?
Книга начинается с вопроса о том, кто действительно необходим экономике. Фермер средневековой Англии — это человек, от труда которого зависят другие. От труда инвестиционного банкира — другие зависят не настолько сильно. «Люди замечают забастовки на железных дорогах так, как не заметили бы забастовку инвестиционных банкиров», — пишет Моран, и трудно не заметить забастовки тех, кто ежедневно спасает человеческие жизни. Забастовка финансовых журналистов (или ученых-экономистов, если на то пошло) не приведет к падению самолетов с неба. Во всяком случае, не сразу — но в долгосрочной перспективе это может произойти, потому что обе эти работы помогают информировать людей об экономической активности. Без них люди и предприятия принимают худшие решения, а экономика становится коррумпированной и недееспособной; в настоящее время в США проводится масштабная проверка этого утверждения.
«Мы не полагаемся на инвестиционные банки при удовлетворении наших физических потребностей: здоровья, еды, жилья, одежды», — пишет Моран. Инвестиционный банк утверждал бы обратное. Стоимость разработки нового препарата для крупнейших в мире фармацевтических компаний составляет более $2 млрд. Стоимость строительства новых домов, завершенных частными застройщиками в прошлом году, составила около 55 млрд фунтов стерлингов. Рынки капитала предоставляют финансирование для таких начинаний (а также для швейных фабрик и производства сельскохозяйственного оборудования). Без широкого доступа к капиталу единственные люди, которые могли бы что-либо построить, - это богатые аристократы. Без финансового сектора только богатые могли бы купить дом или выйти на пенсию. Мы все согласны с тем, что банкирам переплачивают, но называть их дармоедами — это политическое заявление, и оно показательно.
По обе стороны политического водораздела некоторые рабочие места считаются бесполезными и, вероятно, вредными. Для левых — с точкой зрения, которая нашла свой апофеоз в книге Дэвида Грэбера 2018 года «Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда» — финансисты, консультанты по управлению и застройщики пользуются стоимостью, которую создают те, кто находится на «передовой» экономики, как называет ее Моран. Правые - такие фигуры, как Илон Маск, - с презрением относятся к государственным служащим и учителям. Кеми Баденок считает, что бесполезны те, кто работает в отделе кадров, «управляет экономикой» с помощью лишенных смысла правил и радужных шнурков. Обе стороны могут привести доказательства. Есть финансисты, которые зарабатывают (и очень неплохо) с клиентских сборов, и есть достаточно тупые работники местных органов власти.
Традиционная экономика не говорит о том, кому именно из людей лучше преуспеть; это работа политиков. Но, как объясняет Моран, возможность одного человека использовать дом как безопасное и доступное жилье на самом деле важнее, чем возможность другого человека использовать дом (возможно, тот же самый) как финансовый актив. На самом деле важнее, чтобы семья фермеров использовала землю для выращивания продуктов питания, а не семья нефермеров использовала ее для избежания налога на наследство. Слабо регулируемые финансовые рынки делают экономический рост возможным, но они также позволяют некоторым быстро монополизировать целые сектора, уничтожая своих конкурентов и навязывая нам более высокие цены, заставляя потребителей изменяться, а не добиваться этого в честной борьбе. Если вы проводите экономическую политику, считая что экономика может быть хорошей или плохой, то вам придется некоторых людей подвергнуть дискриминации — или капитализм сделает это за вас.
Позволяя рынку выбирать победителей — или, скорее, позволяя некоторым людям развивать экстремальную рыночную силу — мы добились больших успехов в человеческом процветании. Цена всему этому — наша экономическая стабильность, тысячекратное увеличение скорости вымирания и, возможно, демократия. Это ситуация, когда плюсы и минусы компенсируют друг друга. Для оптимистов, таких как Стивен Пинкер, чистая выгода для мира достигается тогда, когда крайняя нищета уменьшается, доступ людей к лекарствам и образованию растет, что перевешивает негативные стороны. Аргумент Морана заключается не столько в том, что мы живем в ужасной ситуации — несмотря на его неоднократные заявления о том, что экономика «сломана», — сколько в том, что экономика могла быть еще лучше. Идея книги, состоящая в том, что большинство из нас «становится беднее», измеряется в сравнении с экономикой, которую могла бы быть, если бы она управлялась более регулируемым и эгалитарным образом.
Конечно, не все с этим согласятся. Некоторым нравится быть чрезмерно богатыми, и, если они чувствуют укол вины за свою собственную алчность, то они всегда могут притвориться, что делают это ради блага человечества. Для беспристрастного экономиста нет причин выступать против нестабильного капитализма, дерегулирования и крайнего неравенства, пока этот процесс производит правильные цифры. Но, конечно, такого не существует; экономика, со всеми ее уравнениями, всегда основана на некоем представлении о том, как все должно быть. И это называется политикой."
Телеграм-канал "Интриги книги"