Дождь барабанил по стеклу, будто кто-то там, за мутными разводами, пытался пробиться к ней — настойчиво, без спроса. Лариса сидела на диване, старом, с вытертой обивкой в мелкий цветочек, и смотрела куда-то в стену, где висел календарь с оторванным уголком. На коленях лежала книга — потрепанный сборник рассказов, раскрытый на середине, но она давно не видела букв, только их тени, расплывчатые, как мысли. В соседней комнате посапывал Мишка, ее шестилетний сын, уткнувшись носом в подушку с вышитыми космонавтами. На кухне остывал чайник — она забыла его выключить, и теперь пар оседал на кафеле мелкими каплями. Тишина обволакивала, тяжелая, но какая-то родная, как старое пальто, — в ней не было голосов, требований, чужих ожиданий. Только дождь и шорох листьев, которые ветер тащил по мокрому асфальту, как обрывки чьей-то жизни.
Она прикрыла глаза, наслаждаясь этим покоем, но тут скрипнула дверь — резкий, знакомый звук, от которого внутри всё сжалось, как пружина. Игорь вернулся.
— Ларис, ты здесь? — его голос ворвался в тишину, грубый, как ветер, рвущий занавески. Дверь хлопнула, пакеты зашуршали в прихожей, ключи звякнули о полку.
— А где мне ещё быть? — бросила она, не глядя на него, и чуть сильнее сжала книгу в пальцах. Усталость в её голосе смешивалась с чем-то колючим, но она сама не знала, с чем именно.
— Я принёс продукты. Сделай что-нибудь, а? Я совсем выдохся, — он скинул ботинки, один глухо стукнулся о стену, оставив грязный след на обоях — тех самых, которые они клеили вместе, смеясь над кривыми швами. По коридору загрохотали шаги, и вот он уже в дверях — высокий, сутулый, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На нём была синяя куртка, которую она подарила ему зимой, с потрёпанным воротником и пятном от кофе на рукаве.
— Чем тебе не угодил вчерашний суп? — Лариса подняла глаза, и в них мелькнуло что-то острое, как осколок стекла, но тут же утонуло в привычной тени.
— Я хочу горячего. Свежего. Это так сложно? — он рухнул в кресло, раскинув ноги, словно занял весь мир, а пакеты шлёпнулись на пол. Банка с огурцами выкатилась и замерла у стола, став точкой в их разговоре.
— Сложно не приготовить. Сложно понять, с чего ты взял, что я тут на побегушках, — она захлопнула книгу, и хлопок получился громким, злым, как выстрел. Игорь скривился, его лицо — широкое, с ямочкой на подбородке — стало чужим, будто кто-то другой смотрел на нее из-под этих бровей. Он не понимал, как она, его Лариса, та, что всегда была рядом, вдруг заговорила так, будто он ей что-то должен. А она смотрела на него и думала: когда он успел забыть, кто она такая? Когда она стала для него просто парой рук, которые варят суп и гладят рубашки?
Она встала, бросила книгу на диван — страницы смялись, но ей было всё равно — и пошла на кухню. Чайник гудел, пар поднимался к потолку, и она щёлкнула выключателем, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое. Игорь что-то буркнул ей вслед, но слова утонули в шуме дождя, и она не стала разбирать.
Лариса никогда не жила по чужим правилам. В детстве она первой забиралась на тополя во дворе, цепляясь за ветки, пока соседские бабки шипели с лавочки, что девчонке не место на дереве. В школе она таскала всех в походы — сама разводила костёр, сама пекла картошку в золе, а потом ставила спектакли, где играла то королеву, то разбойницу, потому что никто другой не мог так закричать или так замереть в нужный момент. В университете она зубрила по ночам, сдавала экзамены с вызовом в голосе, и преподаватели только хмыкали, подписывая зачетки. Ей нравилось держать жизнь в своих руках — выстраивать ее, как дом, кирпич за кирпичом. После выпуска она устроилась в небольшую фирму, где за пару лет стала менеджером проектов — вела переговоры, рисовала планы, считала деньги. Замуж? Она об этом не думала. Ей хватало свободы, шума города за окном, запаха кофе по утрам.
А потом появился Игорь. Курьер из соседней конторы, вечно с коробками бумаг и неловкой улыбкой. Она заметила его, когда он чуть не опрокинул кофе на ее стол, пытаясь пристроить документы.
— Ой, извините, — пробормотал он, краснея, как школьник.
— Да ладно, — она отодвинула ноутбук и посмотрела на него, прищурившись. — Ты всегда такой?
— Какой? — он замялся, теребя рукав.
— Такой… неуклюжий, — она усмехнулась, и он вдруг улыбнулся в ответ — просто, без затей.
Через пару месяцев он осмелел. В обед, в кафе напротив офиса, где она пила чай и что-то печатала.
— Лариса, можно сесть рядом? — спросил он, держа стаканчик с кофе как пропуск.
— Садись, — она пожала плечами, не отрываясь от экрана.
— Ты всегда такая занятая?
— А ты всегда такой любопытный? — она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула искра — то ли насмешка, то ли интерес.
Он засмеялся — хрипловато, тепло, — и этот смех застрял у нее в голове, как мелодия, которую не выкинешь из головы. Через полгода он позвал ее на свидание. Через год предложил жить вместе. А еще через год она, сама не веря, сказала «да» в загсе. Свадьба была тихой — дождь за окном, ужин с родителями в кафе, где подавали пироги с капустой. Они решили, что шумные гулянки — не для них.
Игорь тогда только начинал — арендовал гараж, чинил телевизоры, старые магнитофоны, мечтал о своём деле. Денег не хватало, и Лариса, не раздумывая, взяла часть забот на себя — работала, пока он возился с проводами и паяльником. Они были вместе — так ей казалось.
— Мы справимся, Ларис, — говорил он, когда заказы срывались, а клиенты пропадали. — Я встану на ноги, и ты отдохнёшь.
— Я не устала, Игорь. Главное — мы вдвоём, — она гладила его по плечу, видя, как он загорается, как его серые искрящиеся глаза светятся надеждой.
Но потом пришли другие — их голоса, их руки, их беды.
Тётя Нина, сестра отца Игоря, пришла первой. Лариса чистила картошку, когда звонок в дверь разорвал вечер. Нина ввалилась с пакетом яблок и потоком слов.
— Игореша, ты же знаешь, у меня пенсия — слезы, — начала она, снимая пальто с вытертым мехом. — А квартплата выросла. Поможешь?
— Конечно, тёть Нин, — Игорь сунул руку в карман и вытащил смятые купюры — всё, что осталось от последней починки. — Вот, держи.
Лариса стояла у плиты, нож застыл в её руке. Ей не было жалко денег — они и сами жили впроголодь, но привыкли. Но та лёгкость, с которой он отдал последнее, не спросив её, даже не взглянув, — она резанула, как холодный ветер. Нина, с морщинами вокруг глаз и дрожащими пальцами, смотрела на Игоря с благодарностью, но Лариса видела в ней что-то ещё — привычку брать, не думая.
Через неделю позвонил Славик, двоюродный брат. Лариса была одна, когда телефон зазвонил на столе.
— Игоря позови! — рявкнул он.
— На работе он, — коротко бросила она.
— Скажи, что мне нужен усилитель! Группа без него загнётся! — орал Славик, и она отодвинула трубку, поморщившись.
Игорь, вернувшись, выслушал и полез за кошельком.
— Ларис, Славке нужно. Музыка — это всё для него, — сказал он, складывая деньги в конверт.
— А нам разве не нужно платить за свет? — она смотрела на него, стараясь не сорваться. — Ведь отключат.
— Он мой брат, Ларис. Как я могу отказать? — Игорь пожал плечами и ушёл на кухню, оставив её с этим вопросом, повисшим в воздухе.
Славик играл на барабанах в какой-то подвальной группе — тощие парни в кожаных куртках, мечтающие о славе, но дальше пьяных баров не заходившие. Лариса видела его однажды — длинные волосы, сигарета в зубах, горящие глаза, когда он говорит о музыке. Но почему Игорь должен за это платить?
А потом появилась Маша, племянница. Дочка Светы, сестры Игоря. Света бросила мужа, осталась с девочкой и вечно ныла о жизни. Игорь решил помочь.
— Ларис, Маше нужно ходить на танцы. Она же ребёнок, должна развиваться, — сказал он вечером, сидя за столом с остывшим чаем.
— А у нас завелось что-то лишнее? — ее голос дрогнул, нож соскользнул, царапнув палец.
— Светка одна, ей тяжело. Я дядя, я обязан, — он отвел взгляд, словно знал, что она права, но не хотел этого слышать.
Лариса промолчала. Маша ей нравилась — тихая, с косичками, прячет руки в рукава. Но каждый раз, когда Игорь отдавал им деньги, она чувствовала, что он рвёт что-то из их вещей, чтобы залатать чужое.
Шли годы. Гараж Игоря стал «ТехноМастером» — вывеска над дверью, клиенты с телефонами и кофемашинами. Появились деньги, но Лариса всё считала. Игорь звал её уйти с работы, но она качала головой.
— Мне нравится, Игорь. Не хочу киснуть дома, — говорила она, и он не спорил.
Ей нравилось быть нужной — в офисе, где она вела проекты, где ее слушали. А потом родился Мишка — в феврале, под вой ветра за окном. Тихий, с серьезными глазами, он рисовал ракеты и больше молчал, чем говорил.
— Ларис, смотри, какой он! — Игорь сиял в роддоме, держа сына на руках, и его голос дрожал. — Теперь у нас есть семья.
— Да, семья, — она улыбнулась, но что-то кольнуло её в груди, как игла.
Родня не отставала. Нина просила на лекарства, Славик — на гитару, Света — на кроссовки для Маши. Игорь раздавал деньги, не глядя, а Лариса видела, как их жизнь разваливается на куски. Она начала копить — тайком, на отдельный счёт. Не из жадности, а из страха.
— Игорь, почему они важнее нас? — спросила она как-то, когда он вернулся от Светы. За окном ночь, Мишка спит, хлеб на столе.
— Они — моя кровь, Ларис. А ты — моя жена. Ты должна понимать, — он отхлебнул чаю и включил телевизор.
— А мы с Мишкой — что? — голос сорвался, нож звякнул о стол.
— Вы — другое дело. Вы рядом, а им там плохо, — он махнул рукой, словно это всё решало.
Она отвернулась к окну. Дождь лил, капли стекали по стеклу, как слёзы, которые жгли ей глаза.
Утром Игорь не вернулся. Уехал за город, обещал вернуться к вечеру, но телефон молчал. Лариса звонила, слушала гудки, сердце колотилось. Мишка рисовал за столом.
— Мам, папа где? — поднял он голову.
— Скоро будет, — соврала она, глотая ком в горле.
В обед он позвонил — голос хриплый, чужой.
— Ларис, я в больнице. Разбил машину, — всхлипнул он.
— Ты жив? — выдохнула она.
— Жив. Нога сломана, ребра… Приезжай.
Она бросила всё, оставила Мишку соседке и помчалась через весь город под дождём. В палате пахло сыростью и йодом. Игорь лежал бледный, в гипсе, с пустыми глазами.
— Как я вас подведу… — прошептал он, когда она села рядом.
— Не говори ерунды. Мы выкарабкаемся, — она взяла его за руку, холодную и дрожащую.
Тишина стояла, только дождь стучал да где-то плакал ребёнок. А потом пришли они — Нина, Славик, Света с Машей. Ворвались, как вороньё.
— Игорёша, как же так? — Нина прижала сумку к груди. — А мне лекарства нужны, сердце шалит!
— Брат, ты же обещал прийти на студию! — Славик теребил часы. — Запись через неделю!
— Игорь, у Маши рвутся кроссовки, а ты тут… — Света театрально вздохнула, как в кино.
Лариса смотрела и не верила. Он лежал, едва живой, а они — о деньгах. Игорь молчал, но в его глазах мелькнуло что-то новое — тень, боль.
— Уходите, — тихо сказала она, вставая. Голос дрожал, но она держалась.
— Ты кто такая? — рявкнула Света.
— Его жена. А вы — никто, кто забыл, зачем пришёл, — она шагнула к ним, и они отступили.
Ушли, ворча. Дверь хлопнула. Тишина вернулась.
— Ларис, прости, — шепнул Игорь. — Я не видел, какие они.
— Теперь видишь, — она села, чувствуя, как внутри что-то рвётся и падает.
Три месяца спустя он встал. Хромал, но жил. Родня звонила, он не брал трубку. Однажды принёс ромашки — мятые, простые.
— Ларис, я был дураком, — сказал он, глядя ей в глаза. — Ты и Мишка — мои. Остальные пусть сами разбираются.
Она взяла цветы, вдохнула их запах — травяной, живой.
— Поздно, но так лучше, — улыбнулась она, ставя вазу на подоконник.
Дождь шёл, смывая старое. Лариса знала: их история только начиналась.