Сквозь мутное стекло старого окнапробивался тусклый свет заката, окрашивая комнату в багровые тона. Лариса сидела за шатким столом, сжимая в руках телефон, и смотрела на экран, где высветился неотвеченный вызов. Дочь. Та самая, которую она не видела уже три года. Пальцы дрожали, но не от холода — в груди ныло что-то тяжелое, липкое, как осенний туман. Она набрала номер снова.
— Лен, ну хоть ты выслушай, — голос Ларисы сорвался на хрип, — мне жить негде скоро будет. Дом продать хотят, а я… куда я пойду?
На том конце провода молчали. Потом раздался спокойный, почти равнодушный голос:
— А у Веры не попросишь? Она же тебе ближе.
Лариса стиснула зубы. Вера. Та самая Вера, что выросла под её крылом, а теперь даже трубку не брала. Лариса выдохнула, пытаясь сдержать слёзы:
— Она мне никто, Лен. А ты — дочь моя. Как ты можешь так со мной?
— Вера отказала, да? — Лена усмехнулась, и в этом звуке было что-то острое, как лезвие. — И теперь я нужна? Когда больше некому?
Лариса отложила телефон и закрыла лицо руками. В комнате пахло сыростью и старым деревом. Она знала, что Лена права, но признаться в этом было выше её сил.
Когда-то всё было иначе. Лариса осталась одна с маленькой Леной, едва той исполнилось два года. Муж ушёл, не оставив ни записки, ни алиментов. Она тянула дочку как могла: работала на двух сменах, штопала колготки, варила суп из того, что находилось в холодильнике. А потом появился Виктор. Высокий, с усталыми глазами и доброй улыбкой. Вдовец с дочкой Верой — худенькой девочкой с длинными косами и тихим голосом. Лариса тогда подумала: вот он, шанс. Не только для неё, но и для Лены. Семья. Настоящая.
— Они подружатся, — шептала она себе, укладывая девочек спать в первый вечер в новом доме. — Им будет хорошо вместе.
Но Лена смотрела на Веру с настороженностью, как котёнок на чужака. А Вера, наоборот, тянулась к Ларисе — то обнимет, то попросит заплести косу. Лариса умилялась: «Бедняжка, без матери росла, ей тепла не хватает». И не замечала, как Лена всё чаще оставалась в стороне, сжимая кулаки.
Виктор был справедливым. Он не делил девочек на «свою» и «чужую», но Лариса видела в этом слабость. «Мужчина должен защищать слабых», — думала она, глядя, как Вера плачет из-за пустяка, а Лена молча убирает со стола. И она взяла эту роль на себя. Вера не мыла посуду — «устала после кружка». Вера не гладила бельё — «пусть отдохнёт». А Лена… Лена справится. Она сильная. Ей не привыкать.
— Почему я всё делаю, а она нет? — однажды спросила Лена, бросив тряпку на пол. Ей было тринадцать, и в глазах уже тлела обида.
— Потому что ты можешь, — отрезала Лариса. — А Вера — нет. Ей сложнее.
Лена промолчала, но с того дня что-то сломалось. Она стала резче, колючее. Иногда Лариса ловила её взгляд — холодный, чужой. А потом начались мелкие пакости: то Верина тетрадь оказывалась испорченной, то платье порванным. Вера рыдала, Лариса ругалась, а Лена только щурилась, как будто проверяла, насколько далеко может зайти.
— Ты эгоистка, — бросила ей мать однажды. — Только о себе и думаешь.
Лена тогда впервые ответила:
— А ты? О ком ты думаешь?
Школа стала новым полем боя. Лариса настояла, чтобы Лена перевелась в класс Веры. «Так удобнее, вместе ходить будете», — сказала она, не уточняя, кому именно удобнее. Одноклассники быстро рассказали Лене, что Вера — та ещё сплетница. Стоило кому-то шепнуть лишнее, как она бежала к учителю. А если её задевали — сразу в слёзы. Лена это знала и без того, но теперь её заставляли быть рядом с сестрой каждую минуту.
— Присмотри за ней, — просила Лариса. — Она же младше.
— На два месяца, — огрызалась Лена. — Это не считается.
Но Лариса не слушала. Она видела только Веру — её слёзы, её обиды. А Лена растворялась в тени, становясь всё тише и злее. Когда Вера провалила контрольную, Лариса отчитала Лену: «Почему не помогла?» Когда Лена получила пятёрку, мать лишь буркнула: «Молодец, что ещё сказать?»
В восемнадцать Лена уехала. Выбрала вуз в другом городе, подальше от дома, от Веры, от матери. Лариса злилась:
— Зачем тебе это? Здесь бы училась, дома жила!
Но Лена уже не слышала. Она ушла, оставив за собой пустую комнату и молчание.
Время шло. Виктор умер от инфаркта, и Лариса осталась с Верой. Та выросла, вышла замуж, уехала с мужем на юг. Лена тоже обзавелась семьёй, но в родной город не вернулась. Лариса звонила редко — то ли гордость мешала, то ли страх. А потом Вера решила продать дом. Тот самый, где прошло их детство. Ей досталась большая часть наследства от отца, а Ларисе — лишь малая доля. Вера предложила выкупить её, но денег у Ларисы не было. И тогда она позвонила Лене.
— Ты меня бросила, — сказала Лена в том разговоре. — А теперь просишь помощи? Смешно.
— Я для вас обеих старалась, — всхлипнула Лариса. — Чтобы вы выросли счастливыми.
— И кто из нас счастлив? — Лена замолчала, а потом добавила: — У меня ипотека, дети. Ищи другой выход.
Трубка замолчала. Лариса сидела в полумраке, глядя на закат. За окном шумел ветер, унося последние листья с голых веток. Она вдруг вспомнила, как Лена, ещё маленькая, тянула к ней руки, а она отмахивалась: «Подожди, я Веру уложу». И как Лена однажды сказала: «Ты меня не видишь». Тогда Лариса рассмеялась. А теперь смеяться не хотелось.
Она осталась одна. В доме, который скоро перестанет быть её. И в жизни, где дочери — обе — стали чужими. Может, Лена была права? Может, это и правда её вина? Лариса не знала. Но в груди всё равно ныло, и слёзы катились по щекам, оставляя солёный привкус на губах.