Эту хрень мне рассказал старый дядька Василь, сосед по хутору под Черниговом. Ему за семьдесят, лет десять как не пьёт, но глаза красные, будто вечно плакал или не спал. Говорит, видел такое, от чего нормальный человек либо в психушку бы загремел, либо водярой мозги залил бы до смерти. А он держится, потому что кому-то обещал не бухать. Кому — молчит, как партизан.
Хутор у нас мелкий, хат десять, вокруг лес, а за лесом — болото. Местные зовут его «Серый Глаз», потому что в тумане оно блестит, как глаз покойника, здоровый и мутный. Дядька Василь живёт один, жена давно померла, дети в город свалили, а он остался — кур гоняет, картошку копает. В один осенний вечер пошёл в лес за грибами. Туман тогда стоял — хоть ножом режь, за два метра ни черта не видно, но он тропки знал, как свои пять, и не ссыкался. Взял корзину, ножик, фонарик — и попёрся.
Шёл полчаса, набрал опят немного, и тут сзади хруст — будто кто-то ветки ломает. Думал, кабан или лиса, у нас их дофига. Посветил фонариком — пусто. Только туман густой, как сметана, и тишина, аж в ушах звенит. Пошёл дальше, а хруст не отстаёт — то ближе, то дальше, как будто кто-то топает следом, но не высовывается. Он заорал: «Кто там, мать твою?» — тишина. Только хруст, хруст, как кости трещат.
Тут до него дошло, что дело дрянь. Повернул к хутору, но тропа как будто другая — деревья не те, кусты колючие, которых раньше не было. Идёт, идёт, а лес не кончается. Фонарик замигал, батарейки дохнут, а хруст уже рядом, метра три-четыре. Остановился, обернулся — и видит: из тумана вылезает фигура. Высокая, тощая, в каком-то рванье, как в мешке драном, голова вниз, рожи не разглядеть. Руки длинные, до колен, пальцы как ветки сухие, шевелятся, будто живые.
Дядька Василь не из трусов, в армии служил, но говорит, ноги сами понесли. Рванул, пока не споткнулся о корень и не шмякнулся мордой в болото. Корзина улетела, грибы рассыпались, фонарик потух. Лежит в грязи, слышит — эта хрень идёт, хрустит, но не торопится, как будто смакует. А потом голос — тихий, хриплый, будто из могилы: «Ты меня позвал». Василь орёт: «Да я никого не звал, вали на хрен!» А голос: «Позвал. Грибами».
Он вскочил, побежал, как угорелый, уже не разбирая, куда. Болото чавкает, ветки по роже хлещут, но хруст сзади не отстаёт. Как выбрался на хутор — не помнит. Влетел в хату, дверь на засов, нож схватил, сидел до утра, потный, как свинья. Утром глянул — туман ушёл, а на пороге корзина стоит, полная грибов. Но не опята, а какие-то чёрные, склизкие, будто гнилью обмазанные. Он их в печке спалил, а дым был такой, что глаза резало, как от кислоты.
С тех пор дядька Василь в лес ни ногой. Говорит, этот долговязый до сих пор там, в тумане, ждёт своего часа. А ещё вспомнил, что старая бабка Ганна, знахарка, которая лет пять назад преставилась, рассказывала: в том болоте когда-то село утонуло. Жили там люди ещё при козаках, но что-то их прокляло — то ли ведьма, то ли чёрт, хрен поймёшь. И теперь, когда туман густой, кто-то из тех утопленников вылезает, ищет, кого бы утащить. Василь клянётся, что грибы больше не тронет, говорит, это не грибы, а наживка для таких, как он.