Солнце еще только поднимается над Апуанскими Альпами, когда наш старенький Fiat начинает восхождение по извилистой дороге. Белые шрамы на склонах гор видны издалека — это карьеры Каррары, места, где добывают самый знаменитый мрамор в мире. Тот самый, из которого Микеланджело высек своего "Давида", "Пьету" и десятки других бессмертных творений.
Мой проводник, Марко, потомственный каменотес, молча ведет машину, изредка показывая на особенно впечатляющие разрезы в горной породе. "Видите тот карьер? — говорит он, указывая на гигантскую белую рану в склоне. — Его называют Cava dei Poeti, Карьер Поэтов. Именно оттуда Микеланджело выбирал мрамор для своих последних работ".
Белые горы
Мы поднимаемся все выше, и пейзаж становится все более нереальным. Горы, покрытые белой пылью, кажутся заснеженными даже в разгар итальянского лета. Грузовики, груженные огромными блоками мрамора, медленно спускаются по дороге, оставляя за собой шлейф белой пыли.
"Эта пыль, — говорит Марко, останавливая машину на смотровой площадке, — она везде. В наших легких, в нашей крови. Мой отец умер от силикоза в пятьдесят два года, его отец — в сорок семь. Но мы продолжаем работать с мрамором. Это наша судьба, наше проклятие и наше благословение".
С высоты карьеры напоминают гигантский амфитеатр, вырезанный в горе. Белые террасы спускаются к центру, где крошечные фигурки людей и техники продолжают работу, начатую этрусками более двух тысяч лет назад.
Встреча с мастером
В небольшой деревушке Колонната, расположенной среди карьеров, нас ждет Джованни Бернарди, один из немногих скульпторов, продолжающих работать традиционными методами. Его мастерская — это просторное помещение с высокими потолками и огромными окнами, пропускающими северный свет. Повсюду — мраморная пыль, инструменты и незавершенные работы.
"Benvenuti," — приветствует нас Джованни, вытирая руки о фартук. Ему около шестидесяти, но его руки сильны, а глаза ясны и проницательны. "Вы хотите понять Микеланджело? Тогда вам нужно понять мрамор".
Он ведет нас к огромному необработанному блоку в центре мастерской. "Этот блок я выбирал три месяца. Приходил в карьер каждый день, слушал, как звучит камень, когда по нему стучишь. Искал трещины, вены, включения. Микеланджело делал то же самое, но в гораздо более сложных условиях".
Выбор камня
"Для Микеланджело, — продолжает Джованни, проводя рукой по шероховатой поверхности мрамора, — выбор правильного блока был вопросом жизни и смерти. Не только его собственной — он рисковал жизнью, карабкаясь по опасным склонам в поисках идеального камня — но и жизнью фигуры, которую он видел внутри".
Джованни берет молоток и легонько постукивает по разным участкам блока. "Слышите разницу в звуке? Здесь камень плотный, однородный. А здесь, — он стучит в другом месте, — есть скрытая трещина. Микеланджело обладал сверхъестественной способностью чувствовать эти невидимые дефекты".
Он рассказывает, как великий мастер проводил месяцы в горах, спал в примитивных хижинах, ел то же, что и каменотесы, дышал той же белой пылью. "Для него это был не просто строительный материал. Это была плоть богов, застывшая в камне".
Первые удары
Джованни предлагает показать, как начинается работа над скульптурой. Он надевает защитные очки и берет пневматическое долото — современный аналог инструментов, которыми пользовался Микеланджело.
"Первый удар — самый важный и самый страшный, — говорит он. — Ты должен быть абсолютно уверен, иначе можешь уничтожить месяцы поисков идеального блока".
Он делает первый надрез, и от мрамора отлетает крупный осколок. Белая пыль поднимается в воздух, танцуя в лучах света, проникающих через окна.
"Микеланджело говорил, что скульптура уже существует внутри камня. Задача скульптора — освободить ее, убрав все лишнее. Это не метафора, — Джованни делает еще несколько точных ударов. — Когда работаешь с мрамором достаточно долго, начинаешь видеть формы внутри камня. Это как разговор — камень подсказывает тебе, что делать дальше".
Белая пыль
Пока Джованни работает, я замечаю, как белая пыль покрывает все вокруг — пол, инструменты, наши ботинки. Она оседает на волосах и ресницах, проникает в складки одежды.
"Эта пыль, — говорит Джованни, заметив мой взгляд, — она священна. В ней история всех скульпторов, работавших с каррарским мрамором. Когда я вдыхаю ее, я чувствую связь с Микеланджело, с Бернини, с Канова. Мы все дышим одной и той же пылью, мы все разговариваем с одним и тем же камнем".
Он рассказывает, что Микеланджело часто работал в такой спешке, что не снимал одежду неделями. "Представьте — он спал в одежде, пропитанной мраморной пылью, ел, не смывая ее с рук. Эта пыль была частью его самого".
Терпение камня
После нескольких часов работы Джованни делает перерыв. Мы выходим на небольшую террасу его мастерской, откуда открывается вид на карьеры. Солнце уже высоко, и белые разрезы в горах сияют ослепительным светом.
"Знаете, что самое удивительное в мраморе? — спрашивает Джованни, глядя на горы. — Его терпение. Этот камень формировался миллионы лет. Морские существа умирали, их раковины опускались на дно, слой за слоем, под огромным давлением превращаясь в кристаллы кальцита. Потом тектонические силы подняли морское дно, создав эти горы. И все это время мрамор ждал".
Он делает паузу, отпивая крепкий эспрессо из маленькой чашки.
"Микеланджело понимал это терпение. Он чувствовал время, заключенное в камне. Возможно, поэтому его фигуры кажутся живыми — он высвобождал не только форму, но и время, застывшее в мраморе".
Грубая материя и божественный дух
Вернувшись в мастерскую, Джованни показывает нам различные стадии работы над скульптурой. От грубого блока с едва намеченными формами до почти завершенной фигуры, где мрамор кажется мягким, как кожа.
"В этом парадокс мрамора, — говорит он, проводя рукой по изгибу незавершенной женской фигуры. — Самый твердый материал может выглядеть самым мягким. Самая грубая природная материя может выражать самые возвышенные идеи. Микеланджело понимал эту диалектику лучше всех".
Он рассказывает, как великий мастер мог работать в неистовом темпе, отсекая огромные куски мрамора за считанные часы, а потом проводить дни, шлифуя крошечный участок, добиваясь идеальной текстуры кожи или складки ткани.
"Это был разговор между человеческим духом и духом камня. Иногда спокойный, иногда яростный. Микеланджело часто ломал молотки и долота в приступах гнева, когда камень сопротивлялся его воле".
Наследие в камне
День клонится к вечеру, и мы готовимся покинуть мастерскую Джованни. Напоследок он ведет нас к небольшой скульптуре в углу — это рука, высеченная из мрамора с такой точностью, что кажется, будто она вот-вот пошевелится.
"Я сделал это в память о моем отце, — говорит Джованни тихо. — Его руки были изуродованы работой с камнем, но для меня они были самыми красивыми в мире".
Он бережно касается мраморных пальцев. "Вот почему Микеланджело рисковал жизнью ради этого камня. Не ради славы или денег. А потому что только в мраморе он мог сохранить то, что любил, то, что считал прекрасным. В мраморе оно переживет нас всех".
Мы уезжаем из Каррары на закате. Последние лучи солнца окрашивают белые горы в розовый цвет, делая их похожими на гигантские куски сырого мяса. Я вспоминаю слова Микеланджело о том, что скульптура — это искусство, работающее путем удаления лишнего. Возможно, вся жизнь — это процесс удаления всего несущественного, чтобы обнажить истинную форму нашей души.
Белая пыль богов все еще покрывает мою одежду, когда мы спускаемся с гор. Я не спешу стряхивать ее. Пусть останется еще немного — как напоминание о том, что красота требует не только вдохновения, но и тяжелого труда, терпения и готовности рисковать всем ради совершенства.
Читать про Потеряный дневник