Вечер накрыл город, будто кто-то небрежно бросил на улицы рваное одеяло — серое, с пятнами сырости и едким запахом мокрого асфальта. Лариса стояла у окна, обхватив ладонями чашку с остывшим чаем, и смотрела, как фонари загораются один за другим, выхватывая из темноты лужи и голые ветки. Их свет дрожал, словно от холода, и ей казалось, что это чья-то невидимая рука щелкает выключателями, играя с ночью. В квартире было тихо — так тихо, что она слышала, как тикают часы в соседней комнате, и этот звук царапал нервы, предвещая что-то недоброе. Она не ошиблась: дверь хлопнула, будто выстрелила, и в прихожую ввалился Олег — щеки красные, глаза злые, ботинки в грязи.
— Через час мои прикатят, — буркнул он, швыряя обувь прямо на коврик. — Ленка с мужем и мелкими. Накрой стол, Ларис, и не халтурь, как в прошлый раз. Они издалека тащатся, не опозорь меня перед ними.
Лариса повернулась к нему — медленно, будто боялась, что резкое движение разбудит в ней зверя. Она только что вернулась с работы: двенадцать часов за монитором, цифры, звонки, голос шефа, от которого до сих пор звенело в ушах. Ноги гудели, спина ныла, а он даже не взглянул на нее с вопросом — просто кинул слова, как камни, и ушел в зал. Телевизор заорал — футбол, крики комментатора, и этот шум вгрызся в ее голову, вытесняя остатки мыслей.
Она поставила чашку на подоконник, сжала кулаки так, что ногти впились в кожу. "Мои прикатят". От этих слов внутри все скрутилось в тугой узел. Три года брака — и она сбилась со счета, сколько раз его "мои" врывались в ее жизнь. Тети с вязаными кофтами, дяди с запахом перегара, племянники, которые орали и ломали все подряд, — они приходили, ели, пили, оставляли за собой крошки и пустые обещания "отдать долг". А Олег? Он только пожимал плечами, глядя на нее с укором: "Ну что я могу? Это же родня". И она молча гнула спину — готовила, мыла, улыбалась, хотя внутри все выло от бессилия и злости.
Они встретились в кафе на углу, где пахло кофе и сырниками. Лариса сидела у окна, теребила страницы книги и ждала подругу, которая так и не явилась. Олег плюхнулся напротив с кружкой пива и ухмылкой, от которой у нее перехватило дыхание. "Читаете, чтобы время убить?" — спросил он, и она хмыкнула, потому что фраза была дурацкой, но в его глазах горели искры — живые, дерзкие. Он разговорился: приехал из поселка, чинит машины в автосервисе, хочет свое дело. Лариса, с ее ипотечной однушкой и тоской по чему-то настоящему, слушала и думала: "Он не такой, как все эти выглаженные клерки".
Они закрутились быстро. Олег был простым, но цеплял — чинил ей лампу, приносил пиццу, смеялся над ее шутками. Через полгода он перетащил к ней свой чемодан, а еще через полгода они поженились. Свадьба вышла скромной: ее бабушка, две коллеги и орда его родни, которая гудела, пила и орала "Горько!" так, что у Ларисы разболелась голова. Тогда она впервые почуяла неладное — эти люди, шумные, с их грубыми руками и громким смехом, были ей чужими. Но Олег обнимал ее по ночам, шептал, что она его якорь, и она верила, что любовь все перетрет.
Первые месяцы были как сон. Они вместе таскали сумки из магазина, жарили картошку, валялись на диване под старые фильмы, хохотали над ерундой. Лариса шепталась с подругами: "Он меня балует, цветы таскает, в кино водит". А потом все пошло под откос. Сначала нагрянули его родители — без звонка, с сумками и требованием "накормить". Потом тетка с детьми. Потом брат с женой. И каждый раз Олег говорил: "Потерпи, это ненадолго". Но "ненадолго" тянулось днями, а она тонула в этом болоте из чужих голосов и грязных тарелок.
— Олег, я на пределе, — сказала она, вцепившись в дверной косяк зала. Голос дрожал, но она глотала слезы, чтобы не дать им вырваться. — Твоя родня — твой бардак. Почему я должна их тащить? Я не кухарка, я вкалываю, как ты.
Он оторвался от экрана, скривился. Пульт лежал рядом, как жезл царя, который знает, что все под контролем. Олег всегда так выглядел, когда речь заходила о семье, — упрямый, с тенью высокомерия в голосе.
— Ларис, не гони, — сказал он, потирая шею. — Это Ленка, сеструха моя. Она с мелкими город не видела, хочет их в зоопарк сводить, по парку погулять. Ну что тебе, котлет налепить, картошки сварить? Все хвалят, какая ты хозяйка, как у нас тепло.
— Тепло, потому что я за всеми вами драю, — выдохнула она, и голос сорвался на хрип. — А ты хоть раз их тормознул? Или в магазин сходил? Я таскаю пакеты, жарю, мою, а ты сидишь и бахвалишься, какая я молодец!
Олег встал, шагнул к ней, положил руку на плечо — раньше это грело, а теперь бесило, как чужое прикосновение. Он вздохнул, будто она ныла из-за мелочи.
— Родные — это не обсуждается, Ларис. Ты бы поняла, будь у тебя свои. Они же не посторонние.
Слова ударили, как пощечина. Лариса росла без родителей — мать умерла, когда ей было десять, отца она не знала, только слышала от бабушки, что "сбежал, и слава богу". Квартира осталась от той же бабушки, которая тянула ее до восемнадцати и умерла, оставив пустоту. Семья была ее раной, и Олег это знал — знал и бил туда. Она отвернулась, кусая губу, чтобы он не увидел, как глаза заволокло влагой.
Ленка с мужем Сашей и детьми ввалились, как ураган. Макар и Соня, мелкие черти, тут же понеслись по комнатам, вопя и раскидывая все, что попадалось под руку. Макар сшиб табуретку, Соня начала канючить про мультики. Ленка, долговязая, с кругами под глазами, рухнула на диван и гаркнула:
— Ларис, чайник у тебя где? Завари чайку, а то в дороге вымотались. И пожрать бы чего, мелкие голодные, да и мы с Сашкой тоже.
Саша, здоровяк в кепке, буркнул, глядя в пол:
— Мясо есть? Я бы котлет нажарил, но у тебя плита эта, электрическая, я с ней не в ладах. У нас газ, все проще.
Лариса молча поплелась на кухню. Олег, ясное дело, не шевельнулся — сидел с Сашей в зале, цедил пиво, которое притащил на последние деньги, и трепался про карбюраторы. Она резала лук, и слезы текли — не только от него, но и от кома в горле, который душил ее все сильнее. Она вспоминала, как они с Олегом раньше возились у плиты вдвоем — он тыкал пальцем в тесто, мазал ей нос мукой, хохотал. Где тот Олег? Когда он пропал, утонув в этом море его родни?
За ужином Ленка жевала котлету и бубнила:
— Вкусно, но соли пожалела. У нас в деревне котлеты сытные, с хлебушком внутри, а это что, городская диета, что ли?
Макар швырнул ложку на пол и заорал, что хочет пиццу, а Соня заныла, что дома у них телевизор круче. Лариса смотрела на них, стиснув вилку, и думала: "За что? Почему я?" Она пыталась держать лицо, но внутри все пылало. Олег сидел во главе стола, подливал себе пива и ухмылялся, будто ничего не видел.
Ночью, когда гости угомонились — Ленка с Сашей на диване, дети на раскладушке, а они с Олегом на кухне, на продавленном матрасе между столом и холодильником, — она не выдержала. Шепотом, чтобы не разбудить этот табор, она повернулась к нему:
— Олег, я сдохну так. Либо ты их гонишь, либо я сваливаю. Это не жизнь, а каторга.
Он глянул на нее, в темноте глаза блестели, как у пса, которого загнали в угол. Помолчал, провел рукой по щеке, будто смахивал паутину.
— Ты это всерьез? Из-за котлет и нытья? Ларис, они родные. Я им сказал, что мы всегда рады. Они из деревни прутся, для них это как в сказку попасть.
— Ты сказал. Не я, — отрезала она, и голос стал как сталь. — Это моя хата, мои бабки, моя жизнь. А ты сделал из меня прислугу для твоих. Я не для этого с тобой была.
Олег затих. Впервые он не огрызнулся, не отмахнулся. Лариса лежала, глядя в потолок, где тени от фонаря плясали, как призраки, и думала, как все перевернулось. Любовь, что грела ее когда-то, стала цепью, ржавой и холодной. Она вспоминала, как хотела детей, уют, вечера вдвоем. А получила вопли, грязь и мужа, который видел в ней только повара и уборщицу.
Утром Ленка с семьей свалила, оставив за собой завал тарелок, скомканные простыни и вонь жареного лука, которая въелась в шторы. Олег подошел к Ларисе, пока она драила посуду, и пробубнил:
— Я поговорю с ними. Больше не сунутся. Прости, я не думал, что ты так выгораешь. Думал, ты втянулась.
Она кивнула, не глядя на него. Вода лилась из крана, смывая жир с тарелок и ее веру в их "вместе". Лариса знала: это не конец. Олег может клясться чем угодно, но его родня — как река после дождя, хлынет снова, стоит только зазеваться. Но она решила дать ему шанс — один, последний, потому что где-то в глубине еще тлела искра к тому парню с пивом и дурацкой шуткой.
За окном фонари снова зажглись. Город гудел — машины, шаги, чужие жизни. Лариса стояла у раковины, терла руки полотенцем и шептала себе: "Если он не очнется, я уйду. Пусть сам жарит свои котлеты и спит с этой оравой". Впервые она поняла, что может. И это было как ветер в лицо — резкий, холодный, но живой. Она посмотрела на свое отражение в стекле, на тени под глазами, и подумала: "Я вытяну. С ним или одна".