За окном вечерело, звёзды высыпали на небо — одна, другая, третья, будто кто-то небрежно рассыпал их по тёмной простыне. Лариса сидела на подоконнике, подтянув колени к подбородку, и смотрела, как они мигают — холодные, чужие, точно не про неё. В руках грела кружку — старую, с отколотым краем, чай в ней давно выдохся, оставив на языке горьковатый привкус. Пальцы подрагивали, и она сама не знала, от чего — то ли от сквозняка, то ли от того, что внутри всё давно натянулось, как верёвка перед тем, как лопнуть.
С кухни доносился голос Стаса — он что-то мурлыкал, гремя ложками по кастрюлям. Обычно этот звук её убаюкивал, но сегодня он царапал нервы, как вилка по тарелке. Лариса стиснула кружку сильнее. Она уже чувствовала, что сейчас будет: он заведёт свою пластинку про Лёху. Про брата, который третий год жил, как на тонком льду, вечно проваливаясь, а Стас его вытаскивал — за их счёт, не спросив, хочет ли она быть вечным спасательным кругом.
— Лар, ты чего там притихла? — Стас высунулся из кухни, вытирая руки о застиранное полотенце. Футболка на нём болталась, как на вешалке, волосы торчали, будто он только с дивана встал. — Слушай, я тут подумал... Может, скинемся Лёхе на тачку? У него совсем труба, без машины он вообще загнётся.
Она повернулась — медленно, будто шея заржавела. Глаза её, тёплые когда-то, как июльская река, теперь потемнели, стали почти чёрными.
— Загнётся? — голос дрогнул, но тут же окреп, стал острым, как нож. — А я, Стас? Я не загнусь?
Он застыл, полотенце повисло в руках, как флаг капитуляции. Потом нахмурился, будто она загадку задала.
— Ты это к чему? — он шагнул к ней, но Лариса сползла с подоконника, хлопнула кружкой о стол — звук вышел глухой, злой.
— К тому, что ты вечно его выбираешь, — она смотрела прямо, и в её взгляде было столько тоски, что Стас заморгал, будто пыль в глаза попала. — Его долги, его косяки, его жизнь. А где я? Где мы с тобой?
— Ларис, ну что ты завелась? — он швырнул полотенце на стул, попробовал улыбнуться, но губы скривились, как у ребёнка, который не знает, что сказать. — Он же брат. Семья. Ты сама всегда...
— Семья? — она перебила, и слово это вылетело у неё, как плевок. Горькое, тяжёлое. — А я кто, Стас? Прислуга? Банкомат для твоего Лёхи?
Тишина упала между ними — не мягкая, а колючая, как ёж, которого не обнять. Стас открыл рот, но слов не нашёл, только воздух выдохнул. А Лариса вдруг хмыкнула — коротко, зло.
— Вчера нашла тетрадку, — она шагнула к нему, голос её дрожал, но не от слёз, а от ярости. — Помнишь, где мы планы строили? Горы, собака, кухня новая. Это было наше, Стас. А потом твой Лёха со своими "полосами" всё сожрал. Как саранча. И нас с тобой не осталось.
— Да брось, Лар, — он потянулся к ней, но она отскочила, будто он горячий. — Ты же знаешь, я тебя люблю. Просто Лёхе сейчас...
— Любишь? — она посмотрела на него, как на незнакомца. — А я этого не вижу. Я вижу только, как ты его спасаешь, а я стою в стороне и жду, пока ты меня заметишь.
Стас молчал. За окном звёзды мигали, будто подмигивали друг другу, а им с Ларисой — нет. Она вдруг выпрямилась, подбородок задрала.
— Оставайся с ним, — сказала тихо, но так, что у него в груди что-то ёкнуло. — Раз он тебе дороже.
— Чего? — он моргнул, будто ослышался. — Ты это серьёзно?
Она не ответила. Пошла к вешалке, сняла пальто — старое, с дырочкой на локте, но такое её, родное. Накинула его, не глядя на себя, и рванула дверь. Ветер с лестницы ворвался внутрь, пахнул мокрой землёй и свободой.
— Лариса, стой! — Стас кинулся за ней, но она уже шагнула в темноту. Дверь хлопнула — резко, как точка в конце письма, которое не дочитали.
Квартира Лёхи воняла, как заброшенный бар: сигареты, пиво, что-то кислое. Брат открыл дверь в замызганной майке, с сигаретой в зубах, глаза мутные, как после трёх бессонных ночей. Увидел чемодан в руках Стаса, хмыкнул.
— Ты чё, братан, ко мне жить? — Лёха отступил, пнул ногой кроссовок, валявшийся у порога. — Ну, вали сюда, только не ной, что диван колючий.
Стас прошёл молча, кинул чемодан к стене. В комнате — бардак: окурки на полу, тарелки с засохшей едой, пустые бутылки. Он вспомнил, как Лариса ругалась, если он крошки на столе оставлял. Теперь это казалось почти лаской.
— А чё у вас с Лариской? — Лёха плюхнулся в кресло, закинул ноги на столик, чуть не смахнув пепельницу. — Из-за меня, что ли, опять?
— Не твоё дело, — Стас отвернулся к окну. Там мигал неон — красный, синий, красный, синий, как маяк, который он проглядел.
— Да ладно, не грузись, — Лёха затянулся, дым пополз к потолку. — Вернётся твоя Лариска. Они всегда так — побегают и назад.
Стас сжал кулаки, ногти впились в ладони. Захотелось вмазать брату — не за слова, а за всё. За то, что он тут сидит, в своей грязи, и даже не чешется. За то, что он, Стас, столько лет его тянул, а в итоге остался с пустыми руками.
— Скинь пару тысяч, — Лёха лениво почесал шею. — За свет надо заплатить, а то завтра темно будет.
— Нет у меня, — Стас сказал это тихо, но в голосе было что-то новое, твёрдое.
— Чё, серьёзно? — Лёха прищурился, ухмыльнулся. — Ты же всегда...
— Хватит, — Стас перебил, глядя в пол. — С меня хватит.
Лёха фыркнул, но спорить не стал. Щёлкнул пультом, и телевизор заорал про скидки на диваны. Стас смотрел на своё отражение в стекле — лицо серое, глаза потухшие. Где-то там, за этим неоном, была Лариса. И их жизнь, которую он сам выкинул, думая, что спасает брата.
Лариса шагала по парку, под ногами шуршали листья — мокрые, липкие, как её мысли. Дождь давно прошёл, оставил лужи, где звёзды отражались, будто дразнили её. Она плюхнулась на скамейку под дубом — старым, кривым, с корой, похожей на морщины. В кармане лежал телефон, и она знала: один звонок — и Стас тут же примчится, будет бормотать "прости". Но она только сжала его в руке, не доставая.
Вместо этого вспомнила их на озере — два года назад. Он обнимал её, дурачился, а она смеялась, щурясь от солнца. Тогда всё было легко — никаких Лёх, никаких долгов, только они и небо над головой. Где это всё? Куда ушло?
Она сунула телефон обратно, подняла голову. Ветер трепал ветки, где-то вдалеке гудела машина, кто-то крикнул — весело, беззаботно. Этот звук кольнул её, но не до слёз, а до какого-то странного облегчения. Впервые за годы она вдохнула полной грудью — не для Стаса, не для его брата, а для себя.
Прошла неделя. Стас сидел на диване у Лёхи — продавленном, с торчащими пружинами, которые впивались в спину. В руках крутил бутылку воды, пальцы скользили по мокрому пластику. За стеной Лёха орал в трубку, требовал у кого-то денег, матерился. Стас слушал этот голос — чужой, резкий — и вдруг понял: он его больше не выносит.
Встал, подошёл к чемодану. Застегнул его одним рывком, бросил взгляд на окно. Неон мигал — красный, синий, красный, синий. Как сигнал, который он слишком поздно разглядел.
— Ты куда? — Лёха высунулся из комнаты, в руках телефон, лицо злое. — К Лариске побежал?
— Нет, — Стас мотнул головой, подхватил чемодан. — Не к ней.
— А куда тогда? — Лёха сплюнул в сторону, но в глазах его было пусто.
— Не знаю, — Стас пожал плечами. — Туда, где я не буду запасной частью.
Он вышел, дверь хлопнула за спиной — громко, как выдох, которого он ждал слишком долго.
Лариса стояла на балконе, смотрела на звёзды. Они горели — яркие, холодные, но теперь в них было что-то своё, манящее. Она вспомнила, как мечтала о море — не о волнах и песке, а о том чувстве, когда ты сам по себе, без груза чужих жизней. На столе лежала открытка — старая, с потёртым видом берега. Вчера нашла её в ящике, вместе с их прошлым.
Она взяла её, провела пальцем по краю. "А ведь ещё не поздно," — мелькнуло в голове, и она улыбнулась — тихо, себе. Не Стасу, не их мечтам, а той Ларисе, которая только начинала жить.
За окном звёзды мигали, одна за другой, и в этом свете она вдруг увидела дорогу — свою, новую, где никто не будет тянуть её назад.