Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 42.
...Ольга испытывала некоторое облегчение, что мужа частенько не бывает дома – то он с председателем ездит, то по поручениям – трудодни вырабатывать надо и обязанностей хватает - то по вечерам к мужикам уходит... Она списывала его угрюмость, молчаливость и постоянно плохое настроение только на то, что она решилась учиться дальше, и конечно, никак не могла подумать ни о чем другом. Она и мысли не допускала, насколько далеко он зашел в своих неблаговидных поступках, пойдя на постоянные встречи с Ириной.
Она уже поговорила с Варварой Гордеевной о том, что ей нужно будет съездить на учебу еще раз, а потом их примут на заочный в педагогическое училище, и ей нужно будет отлучаться на учебу два раза в год.
– Ты не переживай ни о чем – уговаривала ее свекровь – с Верочкой сидеть нянек хватает, так что езжай и учись. А за своим оболтусом сынком я и сама присмотрю.
Часть 42
Обычно такие посиделки – лекции в клубе - заканчивались довольно поздно. Молодежи расходиться не хотелось, хотелось еще послушать речи умного, проницательного Иннокентия Борисовича, который мог подобрать такие простые, понятные, и в тоже время нужные, слова, чтобы заинтересовать молодежь. Он говорил о важности того, как не допустить больше проникновения на родные земли врага, что нужно держаться сплоченно, вместе, учиться защищать себя и Родину. Он пообещал, что для тех, кто не умеет, в «загашнике» у него будут занятия по разбору разного рода оружия, и все молодые заинтересовались этим. Девушки, открыв рты, слушали его всю лекцию, да и парни не отставали, и было видно, что этот человек умеет заинтересовать и привлечь внимание молодежи.
Он говорил о том, что в ближайшие годы важно поднять страну, в особенности, сельское хозяйство, в котором так нуждается страна и люди, проживающие в ней, говорил о том, как важно, чтобы все были вместе, как важно участие каждого в этом непростом деле. И каждый из них вот сейчас, в эту минуту, начинал чувствовать свою большую причастность к общему делу. Потом начинались дискуссии, вопросы, споры, шутки, беседовали долго, и обычно в эти свои приезды Иннокентий Борисович шел ночевать в дом Луки Григорьевича.
Он также уважал этого немолодого уже человека, единственным делом всей жизни которого была эта деревня, ее жители и колхоз.
В один из вечеров задержались аж до темноты. На улице – хоть глаз выколи, да еще и дождь шел. Наташа отправилась домой, сетуя на свою непутную сестрицу – та на учебу не пошла, а убежала раньше нее, видимо, побоялась, что Наталья утащит ее за собой насильно. Зато на каждую такую лекцию, которые Иннокентий Борисович проводил раз в неделю, приходила Ольга. Ее приняли в комсомол в городе, и теперь она прилежно посещала каждое собрание в клубе, и записывала что-то в тетрадку. Сельчане, которые попервоначалу перешептывались между собой, потом успокоились и перестали коситься на нее, а вот она, Наташа, не могла терпеть того, что грехи родителей так просто и быстро сошли Ольге с рук. Она не понимала, как так можно было – упустить из виду то, что, как говорили в деревне, «от осинки не родятся апельсинки». Никитка приходил вместе с сестрой – он с нетерпением ждал, когда же Иннокентий Борисович расскажет и покажет, как он и обещал, как обращаться с оружием.
С одной стороны, Наташа насмешливо смотрела на свою бывшую подругу, в душе называя ее наивной дурой – та и не ведала, по ее разумению, что ейный муж забавляется с ее сестрой. А с другой стороны, Ирину она с тех пор считала распутной влюбленной дурой, и решила, что снимает с себя все обязательства относительно того, чтобы помочь ей выйти за Сидорова замуж. Теперь ее, Иркин, брак, не казался Наташе полезным для достижения ее собственных целей, и она решила, что чем дольше Ольга останется с Алексеем – тем лучше для нее.
Задумавшись, Наташа перескочила с одной постеленной на землю доски на другую – чтобы по ним можно было ходить, не намочив обувь в образовавшихся лужах – и, не заметив торчащий из доски гвоздь, споткнулась об него и упала.
От боли на глазах ее выступили слезы, она чуть не расплакалась, и только ойкала, сидя на мокрой доске, не в силах подняться.
– Что же вы так неаккуратно? – услышала она над собой голос, и перед ней присел Иннокентий Борисович.
– В темноте не разглядела гвоздь – буркнула Наташа.
– Вы разрешите, я вашу ногу ощупаю? – спросил он – нет ли перелома.
– Да вроде бы ничего не сломано – она снова тихо заойкала от боли, на глаза выступили слезы досады – как же так, перед мужчиной она сейчас вынуждена показаться слабой – но ощупайте, если сомневаетесь.
Он осторожно снял ее черный ботик и она почувствовала на холодной коже ног его теплые пальцы.
– Здесь больно? А здесь? Что же – переломов нет, но есть вывих. Придется вам полежать дома какое-то время. Попробуйте аккуратно встать.
Он помог ей встать, и, когда она оказалась но ногах, вдруг поднял ее на руки. Произошло это так быстро, что она даже не успела понять, как очутилась в его теплых ладонях.
– Что вы делаете? – спросила возмущенно – поставьте меня, вы же надорветесь!
– Вы очень легкая – усмехнулся он и пошел вперед – я просто обязан доставить вас домой, и мне совсем не тяжело, поверьте. И потом, вряд ли вы сможете идти быстро, а потому совсем промокнете и не дай бог, заболеете. Так что уж лучше я вас отнесу.
– Как вы оказались именно здесь? – спросила она его.
– Я люблю гулять под дождем.
– Вы очень интересно лекции читаете.
Он всмотрелся в темноте в ее лицо, которое теперь было совсем близко, и понял, что вблизи она еще красивее.
– Спасибо. Вас ведь Наташа зовут, да?
Она кивнула утвердительно.
– Наслышан, наслышан... Геройская девушка. Лука Григорьевич очень хорошо о вас отзывается.
– Лука Григорьевич – Наташа нахмурилась – любит и хорошо отзывается только о каких-нибудь вражеских классовых элементах.
– Вы о ком сейчас? – удивился мужчина.
– Да хотя бы об Ольге Сидоровой, в девичестве Забелиной, и о брате ее. Слышали, небось, о том, как ее отец Прохор Забелин по подвалам прятался от мобилизации? А ее в комсомол приняли, на учительшу учат... Чему такой человек может научить будущие поколения? Как по подвалам скрываться в то время, как остальные воюють?
– Наташа, вы очень прямолинейная девушка, и очень, видимо, справедливая и честная. Но даже товарищ Сталин дает второй шанс тем, кто хоть и косвенно, но причастен к подобному. Вот та же Сидорова – она ведь пахала в войну, как проклятая, о чем говорят ее трудодни. Да и брат ее, а ведь был подростком, почти ребенком. Мы, Наташа, не можем просто так людьми раскидываться, тем более, сейчас, когда очень много погибло наших на той страшной войне... А потому Ольге и ее брату был дан еще один шанс. И они и дальше продолжают трудиться на благо общества. Разве можем мы их порицать за то, что творили их родители?
Он уже донес ее до ворот дома.
– Пустите меня – сказала она чуть сердито – дальше я сама, а то мама вопросы начнет задавать. Доковыляю как-нибудь...
Она бросила на него осуждающий взгляд.
– Вы меня извините, я действительно человек прямой, и не смотрите, что деревенская. Так я вот что скажу – вы, видимо, всех преступников простить готовы, лишь бы количество не страдало. А то кто ж тогда страну поднимать будеть и хозяйство. Только вот такие вот преступники, которые свое истинное лицо скрывають – способны на то, чтобы и людям, и нынешней власти только навредить.
Она увидела, как он улыбнулся на эти ее слова, чертыхнулась и открыла калитку. Кивнув ему, поковыляла по тропинке к крыльцу и скоро скрылась в доме, а он так и стоял, наблюдая за ее фигуркой в черном широком плаще, скрывшейся в дверях.
Войдя в дом, Наташа чуть откинула на окне задергушку и увидела, что высокая мужская фигура все еще стоит рядом с калиткой. Ушла к себе в комнату и, раздевшись, устроилась на кровати, широко открытыми глазами глядя в потолок и думая об этом странном случае и странном разговоре.
Иннокентий же Борисович, немного постояв у дома девушки, пошел к Луке Григорьевичу. Председатель еще не спал – он сидел за столом и читал газету, которую буквально сегодня привез Никитка.
– Нагулялси по нашей грязи, Борисыч? – усмехнулся он в усы – я тебе там в светелке постелил, как всегда.
– Спасибо тебе, Григорич, за гостеприимство...
– А куды ж я тебя – на улицу, что ль, выставлю? – старик рассмеялся – ты молодежь нашу учишь, настраиваешь их... Большое дело делаешь, полезное... Власть имеешь, уважаемый человек и видно, что хороший.
На Иннокентия Борисовича накатила вдруг какая-то легкая грусть. Помолчав, он спросил у председателя:
– Григорич, я слышал, что рано ты жену схоронил. А чего снова-то не женился?
– А зачем? Я свою Акулину шибко любил и люблю до сих пор. Вот, жду встречи с ней... С моей Акулинушкой.
– Не должен человек один жить...
– Да не это главное, Борисыч. Главное – честно жить, по совести, не только для себя, а и для других... Мой колхоз – он хрипловато рассмеялся – и стал мне жаной, да семьей! Так что не одинок я.
– Григорич, вот скажи мне – эта девушка, Наташа... Что у них произошло с Ольгой Сидоровой, что она к ней с такой неприязнью относится? Я знаю, что Наташа крайне справедлива, но настолько... Прямо в ней ненависть сквозит к таким, как Ольга. А ведь они, ребята эти, оба Забелиных, ни в чем не виноваты...
Лука Григорьевич вздохнул:
– Они ить подругами были... А потом... Я-то тоже всю эту историю только по слухам деревенских знаю...
И председатель рассказал ему, какая кошка пробежала между Наташей и Ольгой.
– Хорошая она девчонка, да только... Ильей как одержимая, оказывается. Ее бы энергию да в мирное русло. Любовь – она такая...
– Вот, значит, как... И у нее, казалось бы, девушки, сделанной из железа, есть свои слабости...
– А! У кого их нет... – Лука Григорьевич махнул рукой – а что, Борисыч, заинтересовала тебя наша Наталья?
– Да как сказать. Мне она кажется очень хорошим, прямым человеком, с обостренным чувством справедливости. Только уж что-то сильно радеет она за то, чтобы Ольгу и брата ее наказать за родителей... Это меня и настораживает.
...Ольга испытывала некоторое облегчение, что мужа частенько не бывает дома – то он с председателем ездит, то по поручениям – трудодни вырабатывать надо и обязанностей хватает - то по вечерам к мужикам уходит... Она списывала его угрюмость, молчаливость и постоянно плохое настроение только на то, что она решилась учиться дальше, и конечно, никак не могла подумать ни о чем другом. Она и мысли не допускала, насколько далеко он зашел в своих неблаговидных поступках, пойдя на постоянные встречи с Ириной.
Она уже поговорила с Варварой Гордеевной о том, что ей нужно будет съездить на учебу еще раз, а потом их примут на заочный в педагогическое училище, и ей нужно будет отлучаться на учебу два раза в год.
– Ты не переживай ни о чем – уговаривала ее свекровь – с Верочкой сидеть нянек хватает, так что езжай и учись. А за своим оболтусом сынком я и сама присмотрю.
Варвара Гордеевна видела, что встречи и хохотушки с Ириной сын прекратил, но ее не так-то просто было обмануть, и она думала о том, что Ирина, похоже, не готова останавливаться. Потому и просила свою дочь Домну « держать нос по ветру». Это не означало, что нужно круглосуточно следить за Алешкой, но желательно было бы смотреть, слушать и вникать.
У того же, в последнее время, когда он якобы уходил «к мужикам», появилась привычка – приносить на старый сеновал на краю деревни бутылочку самогонки. Там они могли заранее припрятать закуску и там же у них были кружки, из которых они с Ириной выпивали, закусывая, а потом неистово занимались любовью на этом самом сене.
И поскольку сеновал тот не был кем-то облюбован (даже ребятишками), они беспрепятственно встречались там по вечерам и любились так, что Алексей буквально приползал домой. В глубине души он оправдывался сам перед собой тем, что Ольга сейчас беременна, ей нужен покой, он же не может собственному ребенку вред нанести, ну, а ему, как мужику, надо... Так что никакая это вроде и не измена. Вот родит Ольга – и тогда он, Алешка, все связи с этой Ириной прекратит.
Ольга же по возвращению была целиком и полностью занята дочкой, да подготовкой к следующей поездке, а по вечерам, когда укладывала Верочку спать, брала тетрадки, в которые записывала что-то там на учебе и перечитывала их.
– Комсомолка! – смеялся Алексей – что ты тетради эти мусолишь почем зря? Школа только в сентябре откроется. И в клуб бегаешь на эти лекции дурацкие.
– Ты же тоже комсомолец – осаживала его Ольга – а лекции Иннокентий Борисович очень интересные читает – заслушаешься. И тебе не мешало бы послухать.
– А мне это незачем – я итак все знаю...
Ольга и не спорила с ним уже – знает, так и знает, только глупый может говорить, что знает в этой жизни все...
Как-то раз, вечером, в один из субботних дней, как раз после окончания «петровок», возле сельсовета собрались мужики и бабы, как говорили, повечерять. Бабы лузгали семечки, хромой Изотка перебирал гармонь в руках, которая издавала печальные звуки.
Ольга с дочкой тоже подошли к женщинам, она о чем-то разговорилась с Дунькой, которая косилась на Ирину. Оля тоже бросила взгляд на бывшую подругу – та вела себя как-то странно, смеялась громче обычного, крутилась-вертелась, кокетничая с присутствующими мужиками, давала какие-то непрошенные советы женщинам.
– Чего это с ней? – спросила Ольга подругу.
– А кто знаеть? Лицо вон красное, сама какая-то... помятая... С сеном возилась, или че ли? Смотри, у ее соломинки в волосьях.
А Ирина вдруг выскочила перед Изоткой и крикнула:
– Ну, чего ты грусть-тоску нагоняешь? Давай уже веселое чего-нибудь! Частушки давай!
Она стала притопывать ножкой и пританцовывать, уперев руки в бока, а потом запела:
– Говорят , что это плохо,
Мол какая гадость.
Когда муж налево ходит,
Чужой бабе радость!
Она пела и, пританцовывая, двигалась в сторону Ольги, наступая на нее, и словно вызывая в круг. Но Ольга, с Верочкой на руках, просто отступала назад и думала о том, что еще немного – и она, наверное, зарядит этой нахалке между глаз.
– Я не жадная совсем,
Совесть наблюдается.
Пусть мужик налево ходит,
Коли бабам нравится!
Ольга почувствовала, что от Ирины исходит легкий запах выпивки и подивилась, как могла она прийти сюда с запахом, видать, ничего не боится, и людской молвы тоже. Ведь обнаружит кто – вмиг донесут Василисе Анисимовне, а та сдерживаться не станет и не посмотрит, что Иринка уже взрослая девка.
Дуньке, видать, надоело смотреть на ее кривляния перед Ольгой – она сделала шаг вперед и легонько толкнула ту.
– Отстань давай! – сказала своим грубоватым голосом – развеселилась тут!
...Дуня встала, как обычно, очень рано – до полей ей надо было еще успеть приготовить что-то своим пострелятам и постирать кое-что из белья.
Она вздохнула – скорее бы школа, хоть пристроены будут ребятишки. А то целыми дням по улицам шлындают. Ее, конечно, не такие – они и по хозяйству помогут, и за малыми присмотрят. Вот Катюша, старшенькая из девчат, всего восемь лет, а она уже многое сама делать умеет. И как они дружны со старшим Мишаткой! Все вместе делают, а ей какая помощь великая!
Вот и сейчас – Катя встала раньше, прошла во двор и вернулась в дом, потирая кулачками сонные еще глаза.
– Катюня, ты че это рань – прирань подскочила? Поспала бы ишшо, рассвет вон только занялся.
– Я не хочу, мама – ответила та, и вдруг задала вопрос, от которого у Дуньки глаза полезли на лоб – мама, а почему теть Олин муж, дядя Алексей, на сеновале с тетей Ирой спит? Он же теть Олин муж...
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.