– Я забыла про чай. Сейчас, подожди секунду.
Едва сев, Кензи опять вскакивает из-за стола, на котором и так чего только нет. Сок, омлет, творожная запеканка, консервированные фрукты, гренки. Приподнявшись, я успеваю коснуться девичьего тела и притянуть его в свои объятия, усаживая к себе на колени.
– Забудь, это неважно. Давай лучше позавтракаем и побудем вместе, пока я не уехал на работу, – говорю я, с удовольствием собираясь довольствоваться персиковым напитком, лишь бы наслаждаться ощущением приятной тяжести в своих руках безотрывно и как можно дольше. До тех пор, пока не настанет время садиться в машину и отправляться в участок. Я и так не уверен, что мне хватит сил не сорваться домой. В некотором роде то, насколько мы сблизились, меня развращает и лишает правильного настроя, вызывая лишь желание всё время быть рядом, а не размениваться на службу, но так нельзя. Просто счастье ещё никогда не было столь желанным и необходимым для полноценного функционирования. Надо... надо попросить её переехать. Хочу, чтобы она была не просто первым человеком, которого я вижу по утрам каждый день, когда Кензи и так им является. Я хочу просыпаться рядом с ней в своей кровати, чтобы прикасаться и обнимать, едва открыв глаза. Сделаю это вечером. – Сиди, ладно?
– Я хочу, чтобы ты нормально поел. Со мной это вряд ли получится. Давай ты меня отпустишь?
– Никогда, – отвечаю я, и мне кажется, что Кензи улавливает скрытый подтекст. Конечно, он заключается в большем, чем в нежелании дистанцироваться лишь сейчас. На моих глазах она вся как-то сжимается, напрягается и склоняет голову вниз, тем самым пряча свой взгляд. – Знаю, для тебя всё сложно, но ты ни в коем случае не помеха. И ты... Ты красивая, – это я произношу, уже глядя в расширившиеся зрачки. Явное расслабление Кензи и то, как она сама подняла лицо обратно, подталкивают меня не останавливаться. – Правда, красивая.
– Николас.
– Я серьёзно, и я знаю, что не вправе просить об этом, но ты... Можешь ли ты взять академический отпуск и отложить своё обучение? Хотя бы на год? Эйден подрастёт, и, возможно, я смогу заботиться о нём, пока ты будешь учиться? Или мы и вовсе можем... В смысле тебе... Тебе же необязательно куда-то ехать, жить там, где скажут, и думать, будет ли он в безопасности с незнакомыми людьми, на которых ты его оставишь. У тебя ведь есть я. Ты сама говорила о вариантах.
– Ни один из вариантов не предполагает, что путём перевода или ещё как-то я окажусь не в том колледже, в который поступила, и при этом сохраню за собой стипендию, – я знал, это огромный риск, заводить вот этот разговор и ставить Кензи в неудобное положение, вроде как принуждая её выбирать. Смотря на меня потерянно и тревожно, как и ожидалось, она выглядит раздираемой противоречиями. Хотя я подозреваю, что могу сделать только хуже, сострадательные и любящие слова сами срываются с губ.
– Да и плевать на неё. Тебе она не нужна. Я покрою все расходы. На всё, что тебе понадобится. Только... – только оставайся?
– Нет, не покроешь, Николас. Потому что я не смогу это принять и не приму. Ты... Ты, кажется, хотел просто поесть.
Предсказуемо отказываясь, Кензи не покидает мои объятия, но разговор всё равно что законченю Единственное, что сохраняет мой аппетит и побуждает меня вернуться к непринуждённому и спокойному завтраку в её обществе, это то, что я не дурак и всё отлично понимаю. Полноценно не веря в себя, на её месте я бы тоже хотел достичь всего самостоятельно, без подачек, денежных вливаний и материальных взносов со стороны. Даже если они продиктованы исключительно щедростью, добротой и нежными чувствами того человека, которому ты небезразлична. Нужно просто настраиваться на отъезд. Сентябрь наступит гораздо раньше, чем кажется. Особенно учитывая, что, когда чего-то совсем не ждёшь, время течёт намного быстрее, чем во всех других случаях нетерпения и ожидания, вместе взятых.
******
– Что это там у тебя?
– Где? – вопросом на вопрос отвечаю я, подталкивая ящик рабочего стола, чтобы он скорее закрылся. Но, коснувшись пластиковой ручки, Гэбриел тянет его обратно на себя. Так в поле моего зрения возвращается то, о чём он спрашивал, и что я вроде как надеялся скрыть даже от своего лучшего друга, не говоря уже о коллегах вокруг.
– Ты ведь понимаешь, что, лёжа здесь в течение целого дня, они просто завянут? – конечно, я знаю, что нежно-розовые каллы в количестве девяти штук, купленные мною по дороге на работу, как и любые другие цветы, без воды обречены на скорую смерть. Но мне не достать и не поставить их в вазу, не вызвав всеобщих пересудов и обсуждения. Это определённо всех заинтересует и не останется незамеченным, и шеф... Здесь всё сложно. Не хочу оказаться в центре нежелательного внимания. – Давай их сюда.
– Что?
– Доставай. Я поставлю цветы на свой стол. Все подумают, что они для Эвелин. А вечером заберёшь.
– Что я делаю, Гейб? – протягивая ему обычный букет, скреплённый лишь белой атласной ленточкой с бусинками на ней вокруг зелёных стеблей, не удерживаюсь от вопроса я. Пожалуй, мне необходимо, чтобы хоть кто-нибудь заверил меня, что ничего дурного я не совершаю.
– А что ты делаешь?
– Знаешь, я ведь по-настоящему счастлив.
– Но что не так?
– Просто мне кажется, что и в этот раз меня постигнет неудача.
– И с чего такие мысли, можно узнать?
– Она… Она уедет в колледж, Гейб, – не ходя вокруг да около, сообщаю я. – Как мне справиться с этим, если я уже заранее скучаю?
Гэбриел переставляет свой стул напротив моего и с выражением искреннего участия на лице садится рядом.
– Слушай, это всего лишь учёба. Не конец света. Я имею в виду, что… Никто же не умирает. Все… все живы, – да, по сравнению с тем, через что я был вынужден пройти в связи с Алекс и после, отъезд, преследующий исключительно образовательные цели, это ерунда и совершенно несмертельно. Но я… Я всё равно боюсь. Может произойти много всего, а меня не будет рядом, и вдруг… Вдруг Кензи просто настолько там понравится, что она банально не захочет возвращаться? Примет решение остаться в Нью-Хэмпшире, позабыв все свои же слова о том, что не представляет себя живущей где-нибудь ещё, кроме как исключительно здесь?
– Да я знаю, знаю, но…
– Собирайся-ка и ты.
– Это не смешно.
– Разве похоже, что я шучу? Езжай вместе с ними, – просто повторяет Гэбриел, сжимая в руке цветы. – Если для тебя всё настолько серьёзно, то я думаю, что место ты себе найдёшь. Уверен, шеф будет только рад помочь, – ну, это совершенно не гарантировано, но что-то в этом есть. Вот только вряд ли для меня. Здесь же Гэбриел. Друзей и напарников не оставляют.
– А как же ты?
– А что я? Сейчас я найду вазу, а потом стану отцом, и мне бы хотелось, чтобы и у тебя всё было также хорошо. Подумай над этим, Ник. А вообще… – вставая и делая шаг, он вдруг замирает, и в ожидании продолжения я поворачиваю голову к нему. – Лучше без этого. Отправляйся домой. Скажи, что поедешь с ней. Только не упускай своё счастье. Думаю, от одного внеочередного выходного твоя карьера не рухнет.
– Но так нельзя. По правилам мы должны… – не сосчитать, сколько раз за последнее время я нарушал эти самые установки, требования и предписания не только у себя на работе, но сейчас это другое.
– А что может произойти? Я просто займусь бумажной работой и вряд ли освобожусь раньше восьми, а в случае чего возьму Дженсена. Уверен, он будет только рад.
– Ладно. Но сначала я зайду к Свенсону и поставлю его в известность. Не хочу, чтобы у кого-нибудь из нас вдруг возникли проблемы.
– Здравая мысль. Позвони мне позже.
– Непременно. Спасибо. Спасибо большое, дружище.
Я забираю свой букет и, заглянув к шефу, кажется, говорю ему что-то о годовщине у родителей, используя эту на ходу придуманную легенду в качестве оправдания для того, чтобы уйти. Быть может, он мне и не верит, не знаю, но незапланированный отгул одобряет, и вот так после обеда я уже и оказываюсь снова дома. Руки запирают дверь тише некуда, чтобы не потревожить Эйдена, если он как раз спит. Обувь также неслышно отправляется в шкаф, а глаза обнаруживают оставленные на диване спицы и клубок пряжи, из которого рождается белый кардиган. Как по мне, так светлые вещи совершенно непрактичны, они часто и быстро загрязняются, а любые пятна при этом буквально бросаются в глаза, но таковы пожелания заказчика, а они есть закон. Кензи же, наверное, и вовсе непринципиально, из чего вязать. Самое главное, чтобы за проделанную работу ей непременно заплатили. Очевидно, что деньги для неё очень и очень важны, учитывая неимоверное желание сохранить стипендию. Теперь я не так уж и уверен в целесообразности траты материальных средств на цветы, что завянут меньше, чем через неделю. Но делать нечего. Я иду в гостевую комнату, собираясь спросить Кензи обо всём и сразу. Но оказываюсь не совсем ко двору и молча разворачиваюсь обратно в дверях, потому что она кормит ребёнка грудью. Я никогда… никогда до этого момента не заставал её в таком положении. Интимно мы уже разделили многое, но я не знаю… Вдруг от этого ей ещё более неловко?
– Николас? У тебя что-то случилось?
– Прости, пожалуйста. Обещаю, я не смотрю.
– Всё в порядке. Ты можешь… – могу что? Повернуться и наблюдать? Но нет, я не могу. Не хочу рисковать смутить её. Мы ведь пока ещё не в тех отношениях, так? – Я закончила. Ты действительно можешь, – я слышу звук поправляемой одежды, шаги, вероятно, в направлении кроватки, тихое кряхтение Эйдена и шуршание, думаю, укрывающего его одеяльца. Но по-прежнему не оборачиваюсь, и слова срываются с губ сами по себе.
– Я поеду с вами, – они нерешительно робкие, и потому я даже не уверен, понятен ли смысл, и слышит ли их вообще Кензи. Но по ощущениям она уже явно за моей спиной, терзаемая вопросами, недоумением и отсутствием ясности.
– В смысле поедешь с нами?
– Когда тебе придёт время уезжать в колледж. Я отправлюсь с тобой, – повернувшись и преодолев значительную долю странной неуверенности, я позволяю своим рукам сжать стройные бока, борясь с возникшим желанием прижать Кензи к дверному проёму и, поддавшись соблазну, заставить её забыть обо всех вероятных возражениях, только способных обнаружиться в голове. Но это совершенно неприемлемо. Просто потому, что я не смогу пользоваться таким методом всегда и постоянно. Мы должны общаться и разговаривать. Лишь так и больше никак можно построить прочные и стабильные отношения, основанные на незыблемом доверии и подлинной честности.
– Что ты говоришь? – её рот приоткрывается в крайнем удивлении, но я всё навсегда для себя решил и скажу это только один единственный раз.
– Снимем уютную квартиру где-нибудь в шаговой доступности от колледжа, ты будешь учиться, а я составлю свой график таким образом, чтобы оставаться с Эйденом, пока ты на занятиях. Уверен, в Нью-Хэмпшире тоже есть преступность.
– Это… Николас, это огромная жертва, которую я не заслуживаю.
– Что, прости? Жертва? Ты достойна всего сполна в этом мире, Кензи. Но, даже если и так, это то, что делают люди, когда любят. Подстраиваются под потребности и нужды другого, лишь бы быть с ним рядом.
– Но не перекраивают свою жизнь, – вздыхает она, трущими движениями пальцев прикасаясь ко лбу, и, высвободившись из моих объятий, чему я и не препятствую, уходит так с виду легко, что это погружает моё тело в ступор. Но, кое-как преодолев его, я иду за ней, словно домашняя собачонка.
– Думаешь, что я перекраиваю её ради тебя? Но мне здесь особо не за что цепляться.
– Нет, есть, – Кензи поворачивается ко мне лицом от кухонной раковины, выглядя остро несогласной, и на основании этого я временно выбираю остаться на расстоянии. – У тебя тут семья, друзья, работа, дом. Не нужно пускать всё под откос из-за меня.
– Но я не чувствую себя так, как ты, должно быть, думаешь, и…
– Да я не знаю, что мне думать. Не знаю, что ощущает человек, когда его любят и готовы во имя этого на всё. Я… – Кензи опускает глаза вниз, явно пряча их от меня, но прямо сейчас я ничего не могу с этим поделать, как бы сильно не хотел, чтобы она не закрывалась. – Наверное, когда-то я знала. С родителями... Но это было так давно, что я, кажется, всё забыла.
– Так позволь мне напомнить. Просто позволь быть рядом, и всё. Пожалуйста.
Чуть позже ранним вечером я перебираю её волосы, сидя на диване. По телевизору транслируется спокойный и оказавшийся слишком умиротворяющим тёплый и семейный фильм. Под его звуковое лирическое сопровождение в какой-то момент мы, кажется, и засыпаем. Я не знаю, сколько длится наш незапланированный отдых, но просыпаюсь от громких сигналов транспорта служб спасения, спросонья ничего не понимая. Лишь потревожив Кензи трущим прикосновением к собственному лицу, я перевожу взгляд на цветной экран. Фильм, очевидно, давно закончился. Теперь перед моими глазами, постепенно привыкающими к всё ещё свету за окном, срочный выпуск новостей. Я просто замираю от ужаса. Вроде бы имела место неудачная попытка ограбления банка, сопровождавшаяся взятием заложников, теперь уже успешно освобождённых. Но, едва понимая доскональную суть и всю цепочку событий, я слышу и вижу лишь имена раненых в перестрелке с преступниками сотрудников правопорядка. Одно из них принадлежит человеку, которого я бросил ради разрешения накопившихся дома проблем. Так, отыскав ключи и схватив оружие и удостоверение, я буквально вылетаю за дверь, глупо благодарный, что так и не переоделся в домашнюю одежду.
Вся дорога до места происшествия проходит на бешеной скорости в нарушение всех или, по крайней мере, большинства скоростных режимов и как в тумане. Но истинное почти затмение мыслительных процессов настигает меня лишь по прибытии к отделению финансовой организации. Все подступы к ней оцеплены и заблокированы. Бросив машину где попало, я проникаю за ленту, только предъявив свой значок. На улице около банка царит ужасная неразбериха, меня атакуют обеспокоенные голоса, отдающие распоряжения крики и оглушающие звуки сирен. Но мигающие огни лишь одной конкретной машины экстренных служб заставляют подкатывать вызванную ассоциациями, мельтешением и воспоминаниями тошноту прямо к горлу. Неотложки здесь буквально повсюду, а я ненавижу всё, что с ними связано, но заставляю себя не думать об этом и сосредоточиться на обстановке вокруг. Как бы это не было нереально и почти невозможно, я должен найти шефа или Гэбриела, хоть кого-то из них. У меня нет ни малейшего представления, что я буду делать, если Свенсон ещё не приехал, а моего друга уже увезли на скорой в неизвестном направлении. Безостановочно перемещаясь между носилками, эмоционально и физически травмированными людьми и бригадами медиков, мои глаза тщательно сканируют пространство вокруг, уже почти теряя всякую надежду, когда им наконец удаётся задуманное. Я успел… Успел. Но вот только к чему? Пока… Пока он ещё жив? Нет, лучше об этом не думать.
– Сэр. Сэр, не подходите. Не мешайте. Нельзя.
– Мне можно. Можно. И вы мне не запретите. Это мой друг и коллега, – словно не слушая и не слыша, меня пытаются оттеснить, но со мной уже никому не справиться. Я вижу посиневшие губы, побледневшее лицо и то, как жизненные ресурсы оставляют Гэбриела, но лишь сильнее надавливаю на входное отверстие, вероятно, с застрявшей внутри пулей, чтобы замедлить опасное и обильное кровотечение. – Гейб... Гейб, ты это что? Ты… Ты должен был заниматься лишь бумажной работой. Вставай. Немедленно поднимайся. Она ещё не закончена, – это чушь, всё, что я несу, откровенно бредово, глупо и несвоевременно. Где-то внутри я всё понимаю, но мне нужно, чтобы он встал. В конце октября у него родится ребёнок, и он должен его увидеть, воспитать и вырастить. А для этого ему нужно подняться. – Ты… Ты только держись, ладно?
– Николас… Ты тут?
– Да, тут. Конечно, тут. Где же мне ещё быть?
– Как… как хорошо, что я увижу тебя на… на… напоследок.
– Прекрати это. Ты не умрёшь, слышишь? Считай, что я тебе запрещаю.
– Нет, скажи... Скажи Эвелин... что я...
– Не глупи, ты скажешь всё сам.
– По... позаботься о ней, ладно? И о ре... ребёнке тоже.
– Ничего не говори... Не трать силы, – мои руки все в крови, которая, кажется, всё сочится и сочится сквозь мои пальцы, неудержимая, горячая и жидкая. Но тут мы наконец подходим к машине. Я немного отдаляюсь, чтобы позволить людям в спецодежде сделать свою работу и погрузить носилки на колёсиках в машину. – Осторожнее с ним. Я еду с вами. Куда… Куда вы его повезёте?
– Мы пока не знаем, – это неправильный ответ, потому что он меня не устраивает. Надо ехать туда, где Гэбриела точно спасут, проведут успешную операцию, сделают всё ради его скорейшего выздоровления и позаботятся в период восстановления. Нам нужен… Нам нужен мой отец.
Мои руки пачкают телефон красными разводами. Он чуть ли не выскальзывает из правой ладони, пока левой я ищу номер в списке вызовов. Но гудки всё-таки возникают в динамике, пока моё плечо поддерживает устройство у уха.
– Давай же, папа, отвечай. Скорее.
– Да, Николас?
– Пожалуйста, скажи мне, что ты на работе.
– Николас?
– Это Гэбриел… Ты должен… Ты должен его прооперировать, – голос срывается, я запинаюсь на отдельных буквах, дыхание учащено, сердце проваливается вниз. Мне страшно думать, что будет, когда придётся звонить беременной девушке, чьего мужа я не уберёг своим банальным отсутствием рядом, и рисковать наступлением преждевременных родов, когда многое может пойти не так. – Ты обязан. У него пуля в животе. Может, не одна. Я не знаю. Кто-то пытался ограбить банк. Была стрельба. Скажи… Скажи им, чтобы везли его к вам. Я передам телефон.
– Николас.
– Я доверяю лишь тебе. И больше никому.
– Николас…
– Всё плохо. Очень плохо.
– А с тобой? Ты… Ты не ранен?
– Я, чёрт, в порядке! – я всё слышу и догадываюсь, что если бы мой ребёнок просил меня о помощи в таком отчаянном и несдержанном тоне, если бы Эйден был близок к морально-психологическому падению, я бы тоже пытался узнать, всё ли у него хорошо, и не пострадал ли и он. Но Гэбриел… Вот кто сейчас в приоритете. Поэтому мой голос снова орущий и истощённый крик. – А он… умирает. Он умрёт? – вокруг множество различных и сбивающих с толку шумов. Все они давят на голову, угрожая её раздавить и заставляя жалеть, что при них нет выключателя. Мне кажется, что я падаю в бездну, а конца и края ей не видно.
– Николас? Николас.
Не знаю, откуда именно здесь Свенсон, и был ли он рядом на протяжении всех последних мгновений или подъехал и подошёл только что. Но я смутно осознаю, как из моих рук забирают влажный телефон и заканчивают начатое за меня. Единственное, что доносится до меня словно сквозь толщу морской воды, это требовательное распоряжение вроде бы о Пресвитерианской больнице, где и работает мой отец, но отданное однозначно не его голосом. Писк приборов регистрирует пока ещё сохраняющуюся жизнедеятельность, но приводит меня в чувство лишь забившаяся внутри мысль, что я нужен. Что сейчас у Гэбриела есть только я один, а он не должен пребывать в одиночестве. Мне хочется крушить всё вокруг и проклинать себя, но в эту самую минуту, в данный момент времени я забираюсь внутрь машины экстренной помощи и всю дорогу до больницы молюсь непонятно кому лишь о том, чтобы Гэбриел выжил. Он позволил мне заняться своей личной жизнью, потому что без его советов я недостаточно решителен и слишком задумчиво сентиментален. Если он… Если его не станет, это навсегда будет моей виной.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Второй шанс