Свободное время – это зло. Для меня проблемой из проблем оно стало в связи с тем, что я сглупил, по-крупному и сильно, когда, ни о чём не думая, распустил руки и не обрёл никакого понимания, что сказать и как перевести ситуацию в плоскость того, что этого будто и не происходило. Потому что это было. Это. Было. Даже когда я пошёл вслед за Кензи и постучал в дверь ванной комнаты, она не промолчала, нет, но ясно дала понять, что разговора у нас сейчас не выйдет. Впрочем, его не вышло ни за прошедшим в молчании и на грани взрыва ужином, ни за моим одиноким пребыванием у телевизора, в то время как я вряд ли видел, что именно смотрю. Кензи так и не вышла из своего добровольного заточения в той самой комнате, где я чуть было не зажал её между своим телом и стеной. Даже будь она в целом не против развития наших отношений, не думаю, что ей бы понравился такой исход, в котором есть лишь грубость и резкость, и отсутствует любой намёк на нежность. Я не иначе как идиот. Будто это способно хоть кому-нибудь понравиться. Когда тебя касаются без всякого уважения, ласки и такта, не говоря уже о восемнадцатилетней девочке. Что вообще на меня нашло?
– Ты такой дурак, Николас Аллен, – порицаю я сам себя, глядя в тёмный потолок своей неосвещённой комнаты. За узким, но длинным окном-дверью также лишь ночная мгла и мрак сада. Вся моя мысленная деятельность мгновенно прекращается, как только входная дверь тихо открывается, являя мне женственный силуэт, и почти сразу же закрывается обратно вслед за вошедшей Кензи. По целому ряду причин это кажется нереальным и невозможным, ведь что ей здесь делать. Но мои глаза мне не лгут, ясно различая её облик среди всей прочей обстановки, и я приподнимаюсь на локте. – Кензи? У тебя всё в порядке? Что-то случилось с Эйденом? – но вместо какого угодно ответа она просто становится всё ближе и ближе к моей кровати, а когда наконец достигает её, то оказывается сидящей поверх моих колен прежде, чем моя замедлившаяся и полусонная реакция успевает проанализировать цепочку происходящих событий. Склонившись вниз, в поцелуе Кензи прикасается к моим откликающимся губам. Ненасытно, жадно и жёстко, больше беря, чем отдавая. Я, вовсе не возражающий, а даже наоборот, солгу, если скажу, что мне не сносит крышу. Мои руки скользят от талии к плечам, в конечном итоге сжимая последние, совсем не чтобы оттолкнуть, а лишь для усиления контакта. Но только я осознаю, как гладкие тонкие пальчики касаются нижней части моего обнажённого туловища на ничтожно малом расстоянии от пояса пижамных штанов, голову пронзает первая за последние минуты рациональная мысль. Поймав руки Кензи, я сажусь в кровати, опираясь на её изголовье и стараясь не думать о том, что скрыто под халатом, и как приятно было бы развязать пояс и снять вещь с желанного тела. Достаточно того, что ноги по-прежнему ощущают то, что не должны, женщину в моих объятиях, и я очевидно хочу, а значит, уверить в обратном её будет очень и очень сложно. – Ты что... делаешь? Что... творишь? – тихо спрашиваю я словно в полусне, понимая, что должен взять себя в руки, но не зная, как быть. Если отвергну её ещё раз, неважно, в каком смысле, всё может закончиться. С большей вероятностью и реально прекратится. Кензи чётко дала это понять.
– То, что мы оба хотим... И что давно пора. Разве нет?
– Ты сказала «нет», Кензи, – нервно сглатывая, добровольно напоминаю ей я, ведь ясно всё услышал и не собираюсь это игнорировать в несуществующей надежде, что она, быть может, передумает. Мне не надо, чтобы она меняла свою точку зрения в угоду, как ей кажется, мне, но в ущерб себе. Мне лишь необходимо видеть её счастливой, и только. – А теперь ты здесь, но зачем? Я ничего не понимаю. Но что мне очевидно, так это то, что тебя не должно тут быть...
– Но я... я хотела и всё ещё хочу... – признаётся она чуть слышно, заставая меня врасплох и вдребезги разрушая всё то, что я знал и в чём был уверен до этого момента. Растерянный, я опрометчиво ослабляю хватку, выпуская запястья из рук, и освобождённые ладони тут же занимают кажущееся правильным место на моей груди. – И это единственное место, где сейчас мне как раз и надлежит находиться.
– Почему?
– Что почему? Я... я тебя не понимаю... – глухо спрашивает Кензи, не отстраняясь, но словно куда-то исчезая из-за ощущения того, как тих и неразборчив её голос. Игнорируя все правила и нормы морали, которые, пожалуй, загоняют нашу ситуацию в рамки, я придвигаю её тело ближе к своему, смело касаясь спины и кончиков волос:
– Почему ты говоришь это лишь сейчас? Что я... нужен?
– Не... не почему...
– Почему, Кензи? – настаиваю я, ведь ничего не меняется просто так. Если это происходит спустя несколько часов, то явно вызвано напряжёнными размышлениями и тем, что человек приходит к некоторым выводам, которые его не радуют, и боится, что, возможно, в дальнейшем они обернутся совсем не в его пользу. В результате наступает время действовать. Время брать то, что предлагает жизнь, пока она же не отняла это обратно. Я неплохо разбираюсь в людях и считываю их. Осталось лишь понять, какая конкретно картина сложилась в голове у Кензи, и что подтолкнуло её прийти ко мне чуть ли не среди ночи и настойчиво попытаться добиться меня, когда я и так у неё есть и никуда не собираюсь деваться, что бы она там себе не думала. – Почему?
– Хочешь это обсудить?
– Да, хочу.
– А я нет. По крайней мере, не сейчас, – качает головой Кензи, овевая своим тёплым и приятным дыханием моё скованное немыслимым напряжением лицо. Я почти окончательно перестаю что-либо понимать, пока она не ошеломляет меня словами, вновь выводящими на первый план моё физическое желание, подкреплённое, кажется, и её аналогичным стремлением. – Я желаю того, что делают взрослые люди, которые нравятся друг другу, но если ты действительно хочешь поговорить, мы поговорим... Но утром.
– Но я... я... – я собираюсь, правда, собираюсь сказать ей, что всё это не лучшая идея, и что меня вовсе не снедает немыслимая жажда. Но, опрометчиво прикрыв глаза для того, чтобы набраться решимости и сил, мысленным взором я вижу лишь фантазии и подлинные мечты. В них, распуская узел на халате, я раздвигаю его полы, снимая более ненужную одежду с обнажающегося тела. Ласково, но быстро стягиваю прочь всё нижнее бельё, откладывая любование преимущественно до следующего раза. И, перевернув нас, прикасаюсь к вытянувшейся подо мной Кензи так, как до меня этого, скорее всего, никто не делал.
Это вряд ли эффективный способ успокоиться и унять специфическую реакцию организма, распознавшего близость единственно необходимого человека. Я терплю поражение, проигрываю сам себе, когда поднимаю сомкнутые веки и, не сдержавшись, исполняю всё, о чём думал секунду назад. Я натыкаюсь на сопротивление, едва моя рука оказывается в опасной близости от того, чтобы дотронуться до Кензи там. Я чувствую, ей любопытно всё познать, познать новые ощущения и эмоции и проникнуться ими, но вместе с тем ещё и страшно, тревожно и неуютно. Я подчиняюсь, прекращая свои действия, как только её правая ладонь цепляется за мои пальцы, останавливая их от дальнейшего продвижения вниз.
– Нет, только... только не так, – и, будто лишь моего импульсивного действия и не хватало для того, чтобы уйти в себя, левой рукой Кензи пытается прикрыть и свою грудь, спрятать обе вершины от моего взора. Но это то, как в свою очередь не хочу, чтобы всё обстояло, я, для чего задействую и слово, и касание, не дающее закрыться от меня. Ей совершенно нечего стыдиться.
– Пожалуйста, не прячься. Не надо... Я хочу видеть тебя. Всю без исключений. И... хочу коснуться. Позволь мне, девочка, – я не уверен, что это прозвучало как безмятежная просьба, а не как требовательный приказ. Но чувствую расслабление женского тела и то, как хватка на моём запястье исчезает, словно давая разрешение на всё, что только придёт мне в голову. Я не имею права разочаровать. Не только потому, что для Кензи это в чём-то первый опыт, и он раз и навсегда определит, понравится ли ей или нет. Но ещё и потому, что я не думаю, что мы сможем пойти до конца. Вряд ли Кензи согласится сделать это без защиты, которой у меня попросту нет. Но я хочу, чтобы хотя бы кому-нибудь из нас стало хорошо. Чтобы она получила то, за чем пришла...
– Я... я ещё никогда, – тихо шепчет она с неким волнением, но доверительно взирая в мои глаза. Её рука, прежде сжимавшая мою, будто в поиске поддержки и телесного ощущения, что всё хорошо, теперь стискивает кожу у меня на шее, едва я дотрагиваюсь до Кензи так, как того хотел, и не собираюсь останавливаться.
– Я знаю... Знаю, – также почти беззвучно отвечаю я, целуя её, обнимая и любя, и дарую ей некое чувство свободы, немного отстраняясь, лишь тогда, когда она покрывается мурашками и секунду спустя вздрагивает от удовольствия. Тёплым и ускоряющим бег сердца потоком оно проходит через её покорившееся и сдавшееся мне на милость тело.
Я обнимаю Кензи за талию, уткнувшись лицом в волосы около левого уха. Дыхание успокаивается, возвращаясь к своему обычному ритму, и силой внушения я пытаюсь образумить одну конкретную часть своего тела. Но внезапно и нежданно моё тело толкают на спину и снова нависают надо мной. Но этому не бывать, и вот теперь-то в своих суждениях я твёрд. Как бы мне не хотелось, я не могу просить Кензи рискнуть. Вряд ли ей нужен ещё один ребёнок... Боже, просто убейте мой мозг.
– Нет, стой. Мы не можем. Нельзя...
– Почему нет? – словно не слыша и вообще не слушая, что я говорю, вопрошает Кензи. Из меня вырывается неконтролируемый стон лишь от одного того, что я ощущаю её обжигающее тепло и влажность, несмотря на разделяющую нас ткань моих штанов. Мне приходится приложить все свои усилия, чтобы отыскать в голове тот самый всё объясняющий ответ, которой вообще-то прост, но прямо сейчас еле-еле обнаруживается внутри.
– У меня... У меня нет... А тебе, скорее всего, не нужен ещё один младенец.
– Его и не будет. Почти сразу после родов я сделала укол, – в то же мгновение отвечает Кензи так легко, как будто долго думала обо всём, что может меня отдалить, и предусмотрела всё на свете, чтобы этого не произошло. Но для меня не всё столь банально просто. Я пытаюсь осмыслить то, что она предприняла в качестве противозачаточных мер. Мысли об этом властвуют в голове, по крайней мере, до тех пор, пока мои руки не решают зажить собственной жизнью и не принимаются помогать Кензи приспустить мои штаны вниз.
Дальше же все мысли напрочь вылетают из головы, сознание растворяется в небытие, а рассудок исчезает в дымке подступающей эйфории. Слившись с Кензи одним толчком, пожалуй, резче и импульсивнее того, как стоило бы действовать, я чувствую немыслимый жар, распространяющийся по позвоночнику, довольно агрессивные руки на моей спине, стремящиеся сблизить тела ещё больше, и нежно-упрямые губы, заставляющие меня задыхаться. Я дико не удержал контроль, но если так продолжится и дальше, то ввиду длившегося годами воздержания завершится всё прежде времени, и в выигрыше окажется совсем не Кензи. Поэтому я меняю нас местами и, как только моё тело накрывает её, словно одеялом, сжимаю обе чрезмерно уверенные ладони в изголовье кровати.
– Замри, ладно? С тех самых пор у меня никого не было...
– Ты... серьёзно?
– Боюсь, что долго не продержусь... – ощущая некий стыд, тем не менее, признаюсь я, ожидая улучшения ситуации с самоконтролем. Но тут Кензи, чьи руки я, признаться, не особо и сковывал, дотрагивается до моей поясницы, и всего одно неосторожное рефлекторное движение толкает меня за ослепляющий край.
За тонкую грань между до и после, после пересечения которой всё моё тело содрогается и словно догорает среди тлеющих углей. Слишком давно не чувствуя ничего подобного, а сейчас будто попав в рай и небеса, уткнувшись головой в ключицы Кензи, я не сразу распознаю, что она пытается выбраться из плена моего тела. Когда относительно я прихожу в себя, то обнаруживаю её уже сидящей на другой половине кровати и пытающейся в кромешной темноте на ощупь натянуть на себя нижнее бельё, среди раскиданных элементов которого помимо всего прочего мы ещё минуту назад занимались любовью. В моём понимании это было и остаётся нечто большим, чем мимолётной связью на одну ночь, а теперь меня что, бросают и сбегают?
– Кензи? Что ты делаешь? – я знаю, что оставил её неудовлетворённой, но разве это повод уходить? Я ведь никуда её не выгоняю. Наоборот, хочу, чтобы она осталась. На всю ночь до самого утра... Я что, слишком многого прошу? Или ей просто плевать на чувства, а нужен лишь качественный секс?
– Я... я одеваюсь, – откликается она непонятно отчего дрожащим голосом, всё ещё недостаточно сконцентрированная и сосредоточенная для того, чтобы застегнуть свой созданный специально для кормления, но всё равно красивый кружевной бюстгальтер. Велях обретения правды я пододвигаюсь к Кензи со спины, наблюдая, как она, ещё пару раз попытавшись справиться с крючками, но не добившись положительного результата, беспомощно опускает руки.
– Я тебя чем-то обидел? Знаю, не всё сложилось. Но... куда ты? Ты что, не останешься? – из комнаты будто выкачали весь воздух, насколько затруднительно и тяжело мне дышать и говорить. Я решительно не осознаю, что изменилось, ведь Кензи сама пожелала отложить наш разговор до утра. Я думал, это значит, что у нас вся ночь впереди. Даже если для того, чтобы просто спать в обнимку, просыпаясь лишь для заботы об Эйдене. Без всякой ставшей теперь необходимой возможности реабилитироваться. Так что же вдруг случилось?
– Нет... Ничем. Я просто хочу к себе, – и вот опять отрицание, на которое я не куплюсь, но чёрта с два. С меня хватит. Достаточно противоречий. Либо человек хочет того, что делают любящие друг друга люди, когда оказываются наедине в интимной обстановке, даже если у нас пока не всё так уж и очевидно. Либо вообще не приходит к тебе, когда полагает, что в итоге его лишь ждёт неприятное разочарование.
– Я тебе не верю. Ты, очевидно, лжёшь. Но почему?
– Да потому, что, когда ты узнаешь меня настоящую, ты больше не захочешь иметь со мной ничего общего, а этот момент уже явно не за горами, – повернувшись ко мне с заслезившимися глазами, сдавшимся тоном произносит Кензи. Она настолько расстроена и опустошена, что даже не думает о том, чтобы прикрыть собственную наготу. Но что такого мне станет известно, что я вдруг пожелаю оказаться от неё как можно дальше? Я не представляю, что может меня отвадить. Настоящая она уже здесь. Мне плевать, каким было её прошлое, и какие, возможно, ужасные и отвратительные поступки и решения оно в себе содержало. Душа-то у неё открытая, светлая и чистая.
– И что же заставляет тебя так думать? Что дало тебе понять, что я могу осудить и сделаю это? За исключением обстоятельств нашего знакомства, о которых я бы предпочёл, чтобы ты забыла раз и навсегда?
– Да то, что ты всё равно правильный. А мне гордиться нечем. Разве можно считать себя достойным человеком, если ты выпивал больше дней в неделю, чем можешь сосчитать, и даже ребёнка зачал в полубессознательном состоянии?
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Второй шанс