Грязные следы шин змеились через весь огород, прямо по молодой редиске. Антон замер у калитки, не донеся чемодан до крыльца. Три месяца вахты позади, а тут... Машины у них отродясь не было. Ни у него, ни у Ленки прав даже нет.
— Ленк! — окрик вышел хриплым, будто горло наждачкой драли.
Дверь распахнулась. Ленка выскочила на крыльцо — домашняя, в застиранном халате, с мокрыми после мытья посуды руками. Кинулась было к нему, но осеклась, заметив его взгляд.
— Ты чего? — Она вытерла руки о халат, нервно одёрнула край.
— А это чего? — Антон мотнул головой в сторону вдавленных в чернозём колей.
Ленка прищурилась, вглядываясь, потом вдруг засмеялась с облегчением:
— А, эт газовщики приезжали! У плиты что-то зашипело, я испугалась, позвонила...
— Газовщики, значит, — Антон медленно опустил чемодан. Внутри что-то противно заскреблось. Три месяца на буровой, работа по двенадцать часов, одна мысль грела — домой, к Ленке. — Чё, газом прям так сильно воняло, что прям через весь огород на тачке ехать надо было?
— Да я им сказала, что калитка сбоку есть, — Ленка шагнула к нему, но Антон дёрнул плечом, уходя от прикосновения. — Тох, ты чего?
— А сам не пойму, чего это я, — он скривил губы в улыбке. — Может, просветишь?
Ленка отшатнулась, словно её ударили. Её нижняя губа задрожала, а затем вдруг пальцы на правой руке сжались в кулак так сильно, что костяшки побелели.
— Да ты... ты что? — зашипела она. — Ты на что намекаешь-то?
— Газовщики, значит, — повторил Антон, оглядывая жену с ног до головы. — Дом газифицировали двадцать лет назад. Чё им тут делать было?
Он прошёл мимо неё, задев плечом, и толкнул дверь. В доме пахло пирогами и — да, чуть-чуть газом, еле уловимо. На столе лежала квитанция с печатью горгаза и подписью мастера.
— Я, может, дура, но не настолько, — тихо сказала Ленка за спиной. — Если б завела кого, неужто через огород бы их пускала? У нас вся улица в окнах, все всё видят.
Она говорила что-то ещё — про утечку, про испорченные грядки, про то, как испугалась из-за шипения плиты. Антон смотрел на её руки — они мелко дрожали. Левая ладонь бездумно теребила узелок халата. Обручального кольца он не заметил. Снимает, когда посуду моет? Или...
— Три месяца на буровой, как проклятый вкалывал, — перебил он. — И вот приезжаю... А где кольцо?
У Ленки вдруг глаза стали совсем круглыми. Она метнулась к комоду, выдвинула верхний ящик.
— Вот! В стакане! Руки опухли от воды, снимаю, когда посуду мою! Всегда снимаю! — она трясла перед ним обручальным кольцом, а в глазах стояли слёзы. — Тох, ты что творишь-то?
Антон взял кольцо, покрутил в пальцах. Внутри что-то надломилось. Он устал. Так устал. Три месяца одна картинка перед глазами стояла: как вернётся, как Ленка выбежит встречать, как обнимет...
— Мастер пожилой был, — вдруг сказала она тихо. — Лет шестьдесят. С молодым напарником. Я им чай налила, они даже не допили — спешили очень. Хочешь, соседку Маринку спроси, она их видела.
В кухне тикали ходики — подарок тёщи на свадьбу. Ходики фыркали, как живые, Ленка всегда смеялась, что это их домовой так дышит.
— Газом воняло, — наконец сказал Антон. — Я чувствую.
— Конечно воняло! Я когда суп варила, вдруг зашипело что-то. Крутила кран, вроде закрыт, а шипит! Я перепугалась, звонить стала. Они сказали ждать, окна открыть. Я проветрила, а они часа через три только приехали...
— Через огород, — буркнул Антон.
— Да потому что я не вышла! — вдруг почти закричала Ленка. — Сидела тут ревела! Думала — рванёт сейчас всё к чертям, а тебя даже рядом нет!
Она осеклась и отвернулась к окну. Теперь Антон видел её напряжённую спину, вздрагивающие плечи. На шее справа — родинка. Когда они познакомились, он целовал эту родинку и говорил, что она похожа на цифру "8" — символ бесконечности.
— Суп-то не сгорел? — неожиданно для себя спросил он.
Ленка обернулась — не поняла сначала. Потом тихо ответила:
— Борщ. Без него какая встреча...
Они смотрели друг на друга через всю кухню, будто чужие. Три года вместе, а говорить вдруг стало не о чем.
— Тох, — вдруг очень тихо позвала Ленка. — Я тебя ждала. Каждый день. Как ты мог подумать...
— А я чё думать должен был? Приезжаю — следы машины прям через грядки! — он почувствовал, как снова закипает внутри обида.
— Ага, я любовника через весь огород на тачке катаю, чтоб прям все соседи видели, — вдруг фыркнула она.
И эта нелепица вдруг пробила его, как иголка воздушный шарик. Он представил эту картину — Ленка рулит по грядкам, а рядом какой-нибудь хмырь... Нет, не хмырь. Какой-нибудь хлыщ городской. В шляпе.
Он неожиданно хрюкнул, пытаясь сдержать смех, но не вышло — прорвало. Ленка смотрела на него сначала испуганно, потом недоумённо, а потом вдруг тоже начала смеяться — сначала тихо, потом всё громче.
— В меховой! — выдавил Антон сквозь смех. — В шляпе! Такой меховой! С пером!
— С каким ещё пером? — Ленка уже вытирала выступившие от смеха слёзы.
— С павлиньим! — Антон согнулся пополам, представляя эту нелепую картину.
Они смеялись, как сумасшедшие, до колик, до икоты. А потом вдруг стало тихо. И неловко.
— Прости, — выдохнул Антон. — Я дурак.
Ленка молчала, вертя в руках полотенце. Потом тихо спросила:
— Почему ты сразу о плохом подумал? Я же тебя люблю.
Антон потёр шрам на правой брови — память о детской драке. Посмотрел в окно, на изуродованные колеями грядки. Вспомнил, как Ленка в прошлом году сажала эту редиску, приговаривая, что как раз к его приезду первый урожай будет.
— Потому что я дурак, — повторил он. — Три месяца там, на буровой... В голову всякое лезет. Мужики разговоры разговаривают. Петрович из Уренгоя вернулся — а жена с хахалем. И Серёга...
— Так я тебе что, Петровичева жена? Или Серёгина? — перебила Ленка. — Я твоя жена. Твоя, понимаешь?
Он смотрел на неё — на веснушки, которые всегда проступали весной, на тонкий шрамик над верхней губой, на эту дурацкую родинку в виде восьмёрки. И вдруг ощутил такую щемящую нежность, что заныло под ложечкой.
— Я знаю, — просто сказал он. — Знаю.
Он сделал шаг к ней, и она не отстранилась. Её ладони, огрубевшие от домашней работы, легли ему на плечи.
— Я борщ разогрею, — шепнула она. — А ты про буровую расскажешь. И про этого... Петровича из Уренгоя.
— Да ну его, этого Петровича, — Антон прижал её к себе, вдыхая родной запах. Хозяйственное мыло, выпечка, едва уловимый аромат кваса — она волосы им ополаскивала.
За окном в огороде, изуродованном следами чужих колёс, уже подрастала редиска. Ленка говорила, будет к его приезду. И вот, он приехал. А редиска совсем ещё маленькая.
— Ты мне поможешь грядки восстановить? — спросила Ленка, заглядывая ему в глаза. — Газовщики, заразы такие, даже не извинились толком...
— Помогу, — пообещал Антон. — Всё поправим. И знаешь, я тут подумал...
Он замялся. Мысль зрела в нём все эти месяцы на буровой, но именно сейчас, глядя на жену, он окончательно решился.
— Может, пора мне с вахтой завязывать? Работу здесь поискать. Чтоб каждый день домой возвращаться.
Ленка замерла, не донеся ложку до кастрюли с борщом. Её рука дрогнула, на плиту упала бордовая капля.
— Правда? — только и спросила она.
— Правда, — кивнул Антон. — Засиделся я там, на буровой. Да и... соскучился я. По дому. По тебе.
Борщ так и остался неразогретым. Они стояли посреди кухни, прижавшись друг к другу, пока ходики на стене рядом тикали и фыркали, как старый добрый домовой.