Виктор работал забойщиком скота и верил в предназначение. Его школьный друг Саша работал военным и не верил ни во что кроме маминых пельменей, казенную двухкомнатную квартиру и зарплату в сорок тысяч, что выдают два раза в месяц.
В школе они показывали друг другу, что тайно и безответно влюблены в одну и ту же девочку. В самом же деле они были тайно влюблены в друг друга и безответно каждый в себя.
Прохладный майский ветерок, заставлявший трепетать первую листву, разбавлял тишину гаражного кооператива.
-взял?
-ага. - Витя похлопал по своему рюкзаку, в знак подтверждения. Там, таилось то запрещённое, но придававшее уверенности орудие, для осуществления задуманного друзьями накануне.
-видел я ! Точно тебе говорю, с фонарём с утра перед школой ходил. Мамке сказал, мол, на физру раньше на стадион идём. Светил, там он блестит - желтый. Точно латунь, а может и медь даже!
-а сколько? Много?
-килограмм двадцать. Да больше не унесём, за раз то. Второй не пойдём - хоть и заброшка, а дом напротив все же.
Закурили.
Витя курил жадно, словно больше никогда не испытает он этой привилегии прогонять никотин через кровь, законной для тех, что старше и в школу уже точно не ходят, а имеют возможность получать деньги от всяких начальников за то что не бывают дома с утра до вечера. А ещё он уже в двенадцать лет любил слово "отгул", потому как не раз подмечал с каким удовольствием произносит его
мама, ее подруги и сосед дядя Толя, а слушающие их взрослые смотрели с плохо скрываемой завистью. "Ох, будет у меня работа, добуду и отгул, чтобы все завидовали"- проносилось порой в Витиных мыслях.
Курил и Саша, мелкими и такими резкими затяжками, словно сбежал на минуту из под надзора строгого начальника, а там станок, там завод, свёрла, резцы и никак без него - все встанет, забарахлит, нарушавшаяся система без небольшого, но почему-то непременно важного механизма - двенадцатилетнего Саши, в мечтах представлявшего себя не то передовиком, не то серьезным редактором журнала с государственным финансированием, но непременно с густыми аккуратно стриженными усами.
Скрип и треск, практически не нарушая окружающую мелодию переплетающихся звуков наступившей весны, оглушил одноклассников, словно внезапно зазвучавшие на полной громкости киловаттные колонки.
Петля, прибитая изнутри ржавыми кованными гвоздями, на удивление легко отвалилась из рассохшегося дерева ворот старого гаража.
В висках у Саши что-то стучало, а пульс отчетливым перестуком отдавался в ушах.
Минуту назад ещё чистые и непорочные дети, но восхвалившие в себе бунт, через образ бунтующего героя , что верен лишь очень туманной, но так необходимой цели.
Минуту назад блеснул в свете налобного фонарика, без спроса взятый у соседа по коммуналке, гвоздодёр.
С трудом пытаясь не шуметь, четыре мальчишечьи руки тянули древнюю, оббитую случайными обрезками проржавевших металлических листов, дверь. На одном из верхних листов значился, уже облупившейся краской, номер сто семнадцать.
А дальше, вглубь - необозримая чернота и войти туда, словно нырнуть в неизвестную глубину весенней реки. Но что-то толкает на это погружение через страх, через дрожащие колени, через воспоминание о матери, через пульсирующий стук в ушах. Рывок сквозь, словно ставшее тягучим и вибрирующим, пространство в темный провал, такой же желанный сколько пугающий. Внутри, сделано, больше нет уже тех, что топтались какой-то час назад у скамейки в соседнем квартале, вместо них теперь другие, новые они, хоть и не способные осознать и выделить в себе это отличие. Внутри темнота, истерзанная серыми очертаниями предметов, навалилась грузной застоявшейся тишиной.
-Дверь закрой. Фонарь включу.
-Ща - только и выдавил из себя Саша. И через секунду цепкие пальцы его детской руки уже тянули ручку, отрезающих путь в такой привычный внешний мир, ворот гаража, что под номером сто семнадцать.
