Этот небольшой каменный обелиск в черкесском ауле Бесленей был установлен в канун шестидесятилетия Победы — в мае 2005 года.
Установили его дети блокадного Ленинграда, спасенные бесленеевцами от неминуемой гибели.
О тех страшных днях и беспримерном подвиге жителей аула Бесленей следующий репортаж.
В 1942 году ребята детдома, эвакуированного блокадного из Ленинграда, оказались в Армавире. Но война настигла их и там: фашисты развернули наступление на Северный Кавказ. Детей посадили на подводы и отправили дальше. Так они попали в черкесский аул Бесленей.
— Хорошо помню тот день, — рассказывает старожил аула Абдул Карданов. — Моя сакля крайней была. В полдень вышел и вижу: большой обоз идет. Ну, думаю, военные. А ближе подъехали, смотрю: на подводах-то ребятишки сидят. Возле речки обоз остановился. Я подошел к подводам, да и другие наши жители тоже. Таких детей мы еще никогда не видели: худющие, бледные, у многих ноги опухли. А главное, тишина. Ни крика, ни смеха, ни громких голосов. Те, что покрепче были, слезли с бричек и опустились на траву, серьезные, безучастные, словно маленькие старички.
Наши женщины — в слезы. Да и у нас, мужчин, сердце зашлось. Женщины разбежались по домам. Принесли мед, кислое молоко, мясо. С детьми было несколько воспитательниц. А за старшего у них мужчина в гимнастерке, один рукав пустой, за ремень заправлен. Отвоевал. Его наш председатель сельсовета Сагид Шовгенов и спрашивает: «Откуда такие дети несчастные? Куда везете их?» А тот в ответ: «Это дети блокадные, из Ленинграда. Везем в Теберду. Такой нам маршрут дан. Только, — говорит, — всех не довезем. Уж очень слабые есть. Помрут, пожалуй, в дороге». Замолчал и смотрит на нас, ждет, что скажем. А что скажешь, когда такая беда? Словом, забрали наши горцы к себе в семьи тех ленинградских ребятишек, которые ехать дальше не могли.
Обоз ушел, а вечером мы собрались у председателя. Слух уже прошел, что гитлеровцы фронт прорвали и быстро наступают. Того гляди к нам нагрянут. А что они тогда с ленинградскими ребятишками сделают?! Есть среди них и еврейские дети. Думали мы, думали и порешили: всех приемышей в сельсоветскую книгу записать — имена им дать наши, черкесские, а фамилии — тех семей, которые их приняли. На поверку вышло, что мы правильно поступили.
...В моей сакле поселился обер-ефрейтор Освальд. Высокий, худой, все хитровато улыбается и про ленинградских детей спрашивает: видать, какой-то предатель успел уже донести.
Вызвал Освальд нашего Сагида Шовгенова и стал допытываться. Сначала ласково, мол, немцы черкесам лучшие друзья, а ему, Освальду, известно: в ауле скрываются ленинградские дети. Их надо изолировать. К тому времени мы уже знали, что значит у фашистов «детей изолировать». Обоз с ребятами, что к нам заходил, до Теберды не дошел: гитлеровцы его захватили и всех ребятишек расстреляли...
Наш председатель, конечно, отвечает, что никаких ленинградских детей в ауле нет. Обоз с детьми через аул проходил, это точно, в Теберду направлялся. А больше он ничего не знает. Тут Освальд достает пистолет и кричит: «Застрелю, если не скажешь правду!» «Стреляй, — отвечает Сагид, — но от этого дети не появятся. Нет их у нас в ауле. Освальд спрятал пистолет и опять стал улыбаться. «Хорошо, — говорит, — я все дома обойду, пересчитаю детей. Найду ленинградских — расстреляю и тебя и тех, кто прячет».
И верно, облазил фашист почти все сакли. Снова пистолетом грозил. Но никто не принял на себя детскую кровь. А вскоре немцы из аула ушли, сменили их румынские саперы. Освальд исчез, не появлялся больше. Так у нас в ауле и остались жить ленинградские дети.
— Что стало с ними?
— Некоторые умерли, так и не оправились после блокады, другие после войны уехали: отыскались родители, родственники. А четверо и сейчас здесь живут. Для них аул Бесленей родным домом стал, а они настоящими черкесами. Повстречайтесь с ними, сами увидите.
...В ауле Бесленей работает Катя Иванова. Теперь она Фатима Гукова.
— Когда нас вывезли из осажденного Ленинграда, мне было двенадцать лет, — рассказывает Фатима, — но помню не все. Помню дом на Охте, в котором мы жили. Слова мамы, что папы у нас больше нет, что его убили. Папа ушел на фронт в первые дни войны. Помню, что в блокадную зиму все время было холодно и хотелось есть. Мама приносила все меньше и меньше хлеба, а нас у нее было трое: брат Валентин, старше меня на год, и сестренка самая младшая — Женя. Свой паек мама почти весь отдавала нам. Однажды вечером она легла, а утром уже не могла встать. Брат получил по карточкам хлеб, я отрезала кусок, несу маме, говорю: «Поешь и сразу поправишься». А она мертвая...
Нас поместили в детский дом, видимо, тоже на Охте, а весной эвакуировали в Армавир. В ауле Бесленей меня взял к себе в семью Абдурахман Охтов. Он стал моим вторым отцом, а его жена Щаща — матерью. Она меня и выходила. Когда пришли гитлеровцы, на чердаке прятала: я беленькая — лицо-то русское, уж очень приметная.
И все же как-то немец меня увидел: не помню, зачем выбежала на улицу. Стала играть, а вдруг кто-то кричит: «Девочка, подойти ко мне!» Смотрю: фашист, высокий, худой. Я испугалась, и в соседний двор юркнула. Хозяин меня спрятал. У него вроде меня, такая дочка была же девочка. Офицер стал про меня спрашивать, а он ему свою дочку показывает. «Вот, — говорит, — сейчас с улицы прибежала». Немец кричит: «Это не та!» А хозяин отвечает: «Другой нет». Фашист пистолетом в грудь ему тыкал, но хозяин не выдал.
Новые родители заботились обо мне так же, как и о своем родном сыне Мухамеде, с которым мы росли дружно. А годы-то были тяжелые, голодные. Родители, черкесы, дали мне все, что могли дать. Вот уже живу здесь тридцать лет. Вышла замуж. По мужу моя фамилия Гукова. Муж черкес, работает слесарем. У нас шестеро детей.
После войны узнала, что моего родного брата и сестру взяла на воспитание русская семья на хуторе Ново-Исправинском, это километров сорок отсюда. Сестра Женя и теперь там живет, вышла замуж. А брат Валентин после службы в армии переехал в Ленинград.
...Дом Рамазана Адзинова мне показали сразу. На пороге встретил отца хозяина — Магомеда Адзинова. Он сказал, что Рамазан еще на работе, и предложил подождать. Я попросил старого горца рассказать о своем приемном сыне.
— Когда мы с женой Карой взяли к себе мальчика, то он помнил только, что его зовут Витя, что жил в Ленинграде на пятом этаже. От голода у Вити опухли ноги, и ел он плохо. Однако все корочки со стола тайком собирал и прятал в укромном уголке у себя за кроватью. Когда жена их там случайно нашла, то заплакала от жалости. Витю я назвал в честь деда Рамазаном и дал ему свою фамилию. А жена называла его: «Мой русский сын».
Рамазан подрос, научился ездить верхом, как настоящий черкес. Помогал матери по хозяйству, а мне — в поле. Учился хорошо, но после седьмого класса начал работать: мать тяжело заболела. Отвезли мы ее в Пятигорск, положили в больницу. Все усилия врачей были напрасны — она уже не смогла встать с постели. Кара проболела шестнадцать лет, и все эти годы Рамазан вместе со мной заботливо ухаживал за ней. А потом, когда совсем плохо стало ей, он взял очередной отпуск и еще два месяца, чтобы все время быть около матери. Так у него на руках она и скончалась.
...Пришел с работы Рамазан, загорелый, с веселыми светлыми глазами. Он, как и отец, говорит по-русски с заметным акцентом: «Я же вырос в черкесской семье! И жена Леля — тоже черкешенка. У меня, как и у всех в ауле, два родных языка русский и черкесский. Семья у нас большая и дружная... Пятеро детей. И отец живет с нами...»
...В средней школе аула Бесленей заведует учебной частью и преподает физику бывший ленинградский мальчик Мусса Агаржаноков.
— Ленинграда совсем не помню, — рассказывает он. — Где-то в памяти зацепилось, что меня звали Мариком. Порой кажется, что и родился-то я в этом ауле и всегда у меня были отец Якуб и мать Кукра. Жилось нам тяжело. Отец часто болел. Но он настоял, чтобы я не бросал учебы. А после окончания школы послал в город Черкесск, в учительский институт. «Мы с матерью неграмотные крестьяне, а ты будешь ученым, — говаривал он, — дети должны быть лучше родителей».
— Почему из всех ленинградских детей мы с мужем выбрали Муссу? — задумчиво говорит Кукра Агаржанокова. — Очень нам понравился. Плохонький был, а глаза большие, черные, живые. Он у нас быстро начал поправляться. А тут пришли фашисты... Вот уж натерпелись страха... Входит в наш дом гитлеровец, велит всех ребятишек показать. Я говорю, что у меня только один, вот этот, мой сын Мусса. «Врешь, — кричит,- это не черкес! Я вижу, что это ленинградский мальчик... Худой и бледный». «Мой Мусса долго болел и только поправляться стал», — отвечаю я. Немец велел принести сельсоветскую книгу и пригрозил, что сейчас проверит, и если я соврала, то застрелит. А в книге-то мой Мусса записан. Тогда фашист достает из кармана конфету, гладит Муссу по головке и ласково говорит: «Ты очень хороший мальчик. Скажи, как тебя зовут, откуда ты приехал, и я тебе вот эту конфету дам». У меня сердце замерло. Ну, думаю, сейчас правду скажет, и мы пропали. А он, словно понял, что это плохой человек, только глядит на фашиста во все глаза и молчит. «Мой Мусса — черкес и по-русски не понимает», — говорю я. Немец что-то забормотал по-своему, видать, очень ругался. Хлопнул дверью и ушел. Так и остался у нас Мусса жить. Видите, какой он вырос — большой, сильный, ученый. Кормилец наш...
...Рамазана Хаджи Хежев взял с подводы, когда обоз уже уходил из аула. На вопросы: «Как тебя зовут? Где твои мама и папа? Сколько тебе лет?» — мальчик не отвечал. Так они ничего и не узнали о нем.
Хаджи принес ребенка домой.
Жена Фатима вымыла, накормила его, уложила спать. Утром Хаджи спросил мальчика: «Хочешь называться Рамазаном?» «А папа с мамой у меня будут?» «Теперь я твой папа, а это твоя мама. И у тебя есть две сестры. Ну как, согласен?» «Да! Только у тебя борода очень страшная». «Бороду мы сбреем», — засмеялся Хаджи.
Рамазан медленно поправлялся от блокадной дистрофии. Однажды, придя домой из школы, он спросил у отца: «Правду мальчики говорят, что я не черкес, а русский?» «А какая разница, черкес ты, русский или еще кто... У всех у нас одна Родина — наш Советский Союз», — ответил Хаджи.
После седьмого класса Рамазану пришлось идти работать: семья осиротела, не стало кормильца, умер Хаджи Хежев. Рамазан заменил в семье отца.
Большую роль в жизни Рамазана сыграла служба в Советской Армии.
После службы в Советской Армии Рамазан вернулся к матери, женился на черкешенке Аминат. Теперь он работает шофером.
— Я никуда не собираюсь уезжать, — говорит он. — Аул Бесленей давно стал для меня родным...
А. ГОЛИКОВ (1972)
☆ ☆ ☆
В 2010 году в Бесленее появился памятник «Матери-черкешенке», посвященный подвигу жителей аула, возведенный на народные деньги.