Пушкинская тема в филателии – не только одна из самых модных, популярных, но и необыкновенно трудная для коллекционера. Трудная потому, что «Пушкин – наше всё», а всё, по понятным причинам, охватить невозможно. Именно поэтому в своём увлечении я сосредоточился на пушкинской иконографии.
Как известно, Пушкин не дожил двух лет до появления первых дагерротипов. Рассматривая далёкие фотографические снимки друзей, знакомых, родных поэта, вглядываясь в глаза супруги Натальи Николаевны и даже в глаза убийцы Дантеса, с печалью осознаёшь, что точного облика Александра Сергеевича мы никогда не увидим. Тем ценнее для нас автопортреты, оставленные быстрым пушкинским пером, и портреты, написанные художниками – современниками великого поэта.
К памятной дате я предлагаю небольшое исследование, представляющее собой список прижизненных изображений Пушкина, расположенных в хронологическом порядке, с указанием филателистических материалов, в которых они были использованы, а также небольшие истории о пушкинских портретах, проиллюстрированные экспонатами из моей коллекции. С большим сожалением исключаю из указателя неофициальные издания – клубные почтовые карточки, немаркированные почтовые конверты, авторские конверты и спекулятивные выпуски марок, не включённые в филателистические каталоги.
Две «неудачи» Гейтмана
Георг Иоганн Гейтман, по-русски прозывавшийся Егором Ивановичем, трепетно относился к поэзии Пушкина и посвятил ему две работы. Увы, случилось так, что ни одна из них не понравилась поэту. Вины художника в том не было: он, обучавшийся в Академии художеств у самого Н. И. Уткина, а затем в мастерской Томаса Райта, обладал великолепной техникой гравирования; изображения для гравюр ему предоставляли заказчики, художник лишь старательно переносил рисунки на медь. Говоря современным языком, его дважды «подставили». Но обо всём по порядку.
В 1822 году Николай Иванович Гнедич задумал издать поэму Пушкина «Кавказский пленник» и приложить к книге портрет поэта. Задумать-то задумал, но существовала одна небольшая проблема: «оригинал портрета» в то время находился в южной ссылке и был недоступен. Организовав поиски по друзьям и знакомым, настойчивый издатель получил-таки рисунок с портретом Пушкина семилетней давности. Исследователи предполагают, что это была работа С. Г. Чирикова – лицейского учителя рисования и по совместительству гувернёра поэта, – она-то и легла в основу гравюры Гейтмана. Чириковский портрет дважды был воспроизведён на марках, посвящённых 200-летию со дня рождения поэта: в 1999 году он появился на российской марке, а в 2000 году образ великого «негритянского» поэта повторился на почтовой миниатюре Эфиопии (илл. 1).
Книга наконец была издана и отправлена в Кишинёв автору. Пушкин, раскрыв экземпляр «Кавказского пленника», был обрадован и огорчён одновременно. Надо сказать, что читающая публика впервые получила портрет поэта, имя которого к тому времени было у всех на устах. И кого же увидели на портрете читатели? Пятнадцатилетнего пухлого вихрастого арапчонка! А повзрослевший Александр представлял себя по крайней мере романтическим юношей с пылающим взглядом в модной белой рубашке со стоячим воротником и тёмным шейным платком – таким он изобразил себя на автопортрете, набросанном на полях рукописи поэмы. Но больше всего расстроило Пушкина то, что изображён он был в позе Байрона с широко распространённого в то время портрета, выполненного художником Ричардом Уэстолом. Молодой поэт не желал быть копией прославленного англичанина и не мог терпеть никакого сравнения! Портрет работы Гейтмана (илл. 2) можно увидеть на советской марке 1949 года и сопоставить его с байроновским портретом Уэстола на греческой марке 2009 года (илл. 3).
К чести и утешению художника, поэт высоко отозвался о его мастерстве, хотя и выразил сомнение: «...не знаю, похож ли». Тем не менее все мы теперь представляем Пушкина-лицеиста – по словам современников «смесь обезьяны с тигром» – по гейтмановскому портрету, и этот образ нам необычайно дорог.
В 1828 году Е. И. Гейтман работал над иллюстрацией к роману «Евгений Онегин». Эскиз иллюстрации к первой главе, подготовленный самим Александром Сергеевичем и посланный в письме к брату Льву, можно увидеть на марке российско-израильского блока 1997 года. (илл. 4)
На рисунке автор и Евгений Онегин, опершись на гранитный парапет, ведут неторопливый разговор на берегу Невы (илл. 5). То ли они случайно встретились, то ли прогуливались вместе и остановились передохнуть. Пушкин посчитал пикантным изобразить себя со спины, взирающим на Петропавловскую крепость – символ Петербурга и самодержавной власти, в этом заключалась вся «соль» и прелесть задумки: автор в романе хоть и не второстепенное лицо, но и не главное, он присутствует незримо, основное внимание должно быть уделено Онегину:
С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя пиит.
Эту задумку, конечно же, никто не понял и не оценил. Авторитет Пушкина как поэта был настолько высок, что никто не посмел развернуть его спиной к читателю. По авторскому эскизу А. В. Нотбек выполнил рисунок, который Е. И. Гейтман без всякой задней мысли перевёл в гравюру. Пушкин был изображён на фоне Петербурга в полный рост в характерной для него позе со скрещенными руками и, разумеется, обращённым лицом к зрителю. Иллюстрация была опубликована в «Невском альманахе на 1829 год», и надо себе представить, какой гнев вызвала она у поэта, который немедленно отозвался эпиграммой:
Вот перешед чрез мост Кокушкин,
Опершись ж…й о гранит,
Сам Александр Сергеич Пушкин
С мосье Онегиным стоит.
Не удостаивая взглядом
Твердыню власти роковой,
Он к крепости стал гордо задом:
Не плюй в колодец, милый мой.
Был ли Гейтман расстроен резким отзывом поэта на его работу, мы не знаем, только в 1829 году молодой художник неожиданно умер. Об этом сообщают многие справочные издания. Правда, по другим сведениям, он прожил до 1862 года. Загадка для искусствоведов!
Вот такая история. А гравюра Нотбека – Гейтмана мне лично нравится. Ведь на ней «реальный», живой Пушкин!
Великий Брюллов не изобразил великого Пушкина?
Карл Брюллов (илл. 6 и 7) родился в один и тот же год с Александром Пушкиным, в 1836 году их пути пересеклись и они познакомились. Пушкин с восторгом рассказывал об их встрече и писал жене, что мечтает о том, чтобы Брюллов написал её портрет. И интерес художника к поэту был огромен, он не раз сожалел, что Пушкин недостаточно оценён в России, и сам просил Павла Воиновича Нащокина познакомить его с поэтом, а вот пушкинского портрета так и не написал. При огромной любви к обеим личностям исследователи их творчества почти два века никак не могут смириться с этим фактом и всё ищут доказательств того, что портреты были.
Такие поиски прежде всего связывают с гравюрой Гейтмана, изображающей юного Пушкина. Дело в том, что Н. В. Кукольник, публикуя в 1837 году в «Художественной газете» гейтмановскую работу, заметил: «Портрет сей нарисован наизусть, без натуры, К. Б. и обличает руку художника, в нежной молодости уже обратившего на себя внимание всех того времени любителей». Кто такой этот загадочный К. Б., доподлинно неизвестно. Исследователи строят разные предположения, но самой распространённой является версия И. Э. Грабаря (и я в неё верю) о том, что рисунок для гравюры Гейтмана был выполнен на основе портрета С. Г. Чирикова Карлом Брюлловым, который и «байронизировал» Пушкина. К сожалению, этот рисунок не сохранился.
Другая надежда исследователей связана с маленьким портретом, впервые ставшим доступным широкой публике на Пушкинской выставке в Москве в 1880 году, тем более что над левым плечом изображенного красной краской выведено: «К. Брюлловъ». Сомнения в авторстве Брюллова появились сразу же, поскольку со слов самого художника было известно о его неосуществлённых планах написать портрет Пушкина. Начиная с альбома московской Пушкинской выставки 1899 года, рядом с именем Брюллова ставится знак вопроса. Сохранен он и на российской марке 1999 года.
Споры продолжаются и поныне: одни исследователи подтверждают авторство Брюллова, другие привычно называют портрет работой неизвестного художника 30-х годов XIX столетия, а третьи считают, что это этюд О. Кипренского к его известной картине.
Почему же всё-таки Брюллов не написал портрета Пушкина (илл. 8), я неожиданно узнал из повести «Художник» Тараса Шевченко, бывшего одним из любимейших учеников-товарищей великого Карла. Привожу цитату: «За чаем Карл Павлович прочитал “Анджело” Пушкина и рассказал, как покойный Александр Сергеевич просил его написать с его жены портрет и как он бесцеремонно отказал ему, потому что жена его косая. Он предлагал Пушкину с самого его написать портрет, но Пушкин отплатил ему тем же. Вскоре после этого поэт умер и оставил нас без портрета».
И всё-таки не хочется верить, что причиной отсутствия брюлловского портрета Пушкина является банальная обида!
Ушакова сберегла бы нам Пушкина…
Сергею Гавриловичу Чирикову, лицейскому учителю рисования, мы обязаны тем, что Пушкин оставил большое количество рисунков, выполненных в основном пером и карандашом. Разумеется, рисунки были для Александра Сергеевича одним из способов поэтического осмысления мира. Не случайно они разбросаны на полях черновых рукописей: порой едва уловимые художественные образы сначала проявлялись в стремительной графике и лишь потом оформлялись словесно (илл. 9).
Особенно дороги нам пушкинские автопортреты, поскольку позволяют понять, каким представлял себя поэт в тот или иной период жизни, и даже почувствовать его творческий настрой: то взволнованный – романтическо-возвышенный, то дерзкий – иронически-язвительный, то спокойный – устало-философский…
Исследователи называют разное количество дошедших до нас автопортретов Пушкина, в каталоге Р. Г. Жуйковой их 91. Только восемь автопортретов представлены в филателии, и самый известный из них – рисунок 1829 года из «Ушаковского альбома» (илл. 11), воспроизведённый на 24-х материалах.
С зимы 1826/1827 года Пушкин стал частым гостем в доме Н. В. Ушакова на Пресне. И не потому, что здесь собиралась московская творческая элита, а потому, что неожиданно влюбился в старшую дочь хозяина, семнадцатилетнюю Екатерину. Её девичьи альбомы и альбомы младшей сестры Елизаветы (за которой Пушкин, к слову сказать, тоже ухаживал) вмиг на две трети заполнились стихами и рисунками поэта (илл. 10). Чувство было взаимным и настолько очевидным для окружающих, что в обществе заговорили о скорой свадьбе. Но, увы, Александр Сергеевич, имевший к тому времени внушительный донжуанский список, не был готов к браку. Он уезжает, оставив свою возлюбленную на долгие полтора года, переживает петербургское увлечение Олениной, и, когда вновь возвращается в дом Ушаковых, вдруг узнаёт, что Екатерина помолвлена с князем Долгоруковым.
И всё-таки он любил её страстно! Иначе как объяснить тот факт, что приложил максимум усилий, для того чтобы расстроить свадьбу? И ему это удалось: Долгорукову было отказано, Пушкин вновь стал «другом дома», добился согласия Екатерины выйти за него замуж, а потом… женился на Наталье Гончаровой. Свинство, скажете вы? Простите поэту, родившемуся 6 июня: я слышал, что такое непостоянство с «близнецами» случается. Да и Екатерина Ушакова ему простила, хотя и переживала очень, – простила и навсегда осталась его преданным другом, как бы двусмысленно это ни звучало. Она вышла замуж только после смерти поэта за вдовца, коллежского советника Д. М. Наумова. Тот был ревнив и потребовал от невесты сжечь альбомы с рисунками и записями Пушкина. Что и произошло. А перед самой смертью Екатерина Николаевна сожгла и письма поэта, обращённые к ней, унеся с собой «сердечную тайну». Она имела на это право.
В заключение не могу не привести слова В. В. Вересаева, писавшего, что если бы подругою жизни Александра Сергеевича оказалась Ушакова, то она «сберегла бы нам Пушкина еще на многие годы». Не знаю, насколько сказанное справедливо по отношению к Гончаровой, но… позвольте на этом месте поставить многоточие.
Из архива: февраль 2012г.
Автор: Салават Вахитов
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт,
где Вы найдете много интересного и нового,
а также хорошо забытого старого!