Фонари давно красят снег в рыжий, небо отдает ржавчиной, а я всё еще строю крепость. Колени онемели от холода, и варежки давно покрылись снежной броней, в них мокрые пальцы запутались в прилипшей шерсти. Снимаю их, чтобы вытереть ладони, выудить пальцем из сапога забившийся плотно снег. Варежки болтаются на резиночках как дохлые хорьки, мешаются. Шапка съехала на затылок, волосы уже все спутала своим елозеньем, не могу больше поправлять. У меня важное дело — я строю крепость. Нужно закончить, пока не позвали домой. То то Женька завтра удивиться, что я такой замок отгрохал, и один. Здесь будет вход, а здесь окно. Даже столик есть, а эта берлога — конечно, для сна.
Уже весь вспотел, и хочется пить. Незаметно кладу в рот маленький снежок, рассасываю, по вкусу как мороженое «фруктовый лёд», только фрукты туда забыли положить. Зато можно представить любой вкус, я хочу сейчас арбузный, ведь до лета еще целых полгода.
В пятиэтажке загораются окна: канареечные, яично-желтковые, цвета липового меда и гречишного, даже лимонное окно появилось на первом этаже. Там двигаются две головы — повыше и пониже. Видно шкафчики на стене, значит кухня, садятся ужинать. В желудке с надеждой заурчало, но я приказал ему молчать, пока не закончу — пусть даже и не думает ни о макаронах, ни о сосисках. Я должен успеть, должен успеть.
— Вань! Ну домой то пора. Ты весь мокрый уже.
Ничего не весь, только ноги, руки и за шиворотом, к спине прилипла водолазка, но нечего мне было втюхивать еще и этот свитер, ненавижу как он сквозь водолазку колет меня то там, то здесь, как будто стекловаты насыпали. И вообще, я должен закончить крепость, завтра все будут ходить и любоваться и приговаривать «ох, кто же такое построил то?» А я буду тихонько стоять в стороне и улыбаться, а потом придет Женька и мы устроим настоящий бой с мальчишками из серого дома, и конечно победим, ведь у нас будет крепость.
Меня предательски берут за шкрику как котенка и сажают на санки. Везут по кочкам, по льду быстрее, по асфальту неприятно скрежещут полозья, ближе к подъезду ускоряются, переходят на бег, резкий поворот— и я в сугробе. Шагаю за порог, ложусь на линолеум в коридоре — с меня стягивают набитые снегом сапоги, заледенелые рейтузы, растянутую шапку, куртку с привязанными на резинке варежками, свитер, промокшие колготки и водолазку, и я как рыцарь, сбросивший доспехи, в одних трусах гордо шествую на кухню, где на столе дымятся заслуженные и желанные макароны с сосиской.
(«Крепость» — Дайте танк!)
