Несколько дней назад я прореагировал на статью из «Коммерсанта» о покушении Каракозова, намекнув, что не стоит видеть в этом событии черту между «демократическим и реформистским» периодом Великих реформ и временем реакции, последовавшей после покушения на императора. Упадок эпохи шестидесятников начался раньше. И хотя реакция стала «лавинообразной» после 4 апреля 1866 года, я в своих исследованиях не рассматриваю эту дату как начало кризиса сообщества шестидесятников. Кризис начался и развивался раньше.
Тем не менее, усугубился он именно в 1866 году. Вот как это описывает публицистка Елизавета Водовозова, обращая внимание и на прежние упаднические настроения своих современников. Для удобства чтения абзац разбит пополам – до 1866 года и после. И на всякий случай вновь и вновь повторю свою исследовательскую мораль: любые совпадения и аналогии случайны!
– – –
Уже после 1863 года в русском обществе чувствуется ослабление восторженного состояния и необыкновенно страстно напряжённого подъёма духа начала шестидесятых годов. Смелые обличительные речи раздавались уже не так часто; одни выражали сомнение в том, что скоро наступит торжество правды и справедливости, равенства и братства; другие более скептически начинали относиться к новым реформам и находили в них всё более недостатков. А между тем ещё так недавно они были убеждены в необходимости работать рука об руку с правительством и с экзальтированной отвагой исполняли обязанности на новых общественных должностях в роли мировых посредников, письмоводителей, землемеров, докторов, фельдшеров, учителей в новых школах. Как бы ни была скромна новая обязанность, как бы ни было мало вознаграждение за труд, интеллигентные люди находили, что преступно отказываться от какой бы то ни было должности, что с их помощью несравненно скорее новые реформы не только должны будут совершенно обновить русскую жизнь, а граждан переродить в энергичных защитников прав народа и смелых пропагандистов гуманных общественных идеалов...
Эти увлечения постепенно теперь шли на убыль. Однако нельзя сказать, что энергия интеллигентов уже совершенно истощилась, что они впали в апатию и уныние. Толчком для того и другого, большою переменою в жизни людей среднего круга был выстрел Каракозова 4 апреля 1866 года, когда наступила самая злейшая реакция, которая внезапно сразу ошеломила и пришибла русских граждан. Паника охватила всех. И не мудрено: всюду пошли повальные обыски и аресты, многие мои знакомые заключены были в тюрьмы, доносы сыпались со всех сторон, постоянно приходилось узнавать, а то и самой наблюдать овации, устраиваемые публикою Комиссарову при его входе с своею супругою в какую-нибудь общественную залу, в театр, концерт. Когда в проходах трудно было пробираться от толкотни скопившегося люда, Комиссарова сердито-ворчливым голосом произносила: «Разве не видите, что спаситель идёт? Пропустите же!» Когда в театре шла опера или просто какая-нибудь пьеса, как только опускался занавес, иногда после действия, публика настойчиво требовала от артистов пения гимна «Боже, царя храни». При этом многие зорко наблюдали, нет ли кого, кто успел уже повернуться и надевал шапку для выхода или кто не тотчас вскочил с своего стула. Такие несчастные подвергались настоящему скандалу, и их нередко ожидали большие неприятности и осложнения. Вновь испечённые волонтёры сыска и предательства суетливо бежали к выходу, звали полицию, требовали немедленного ареста тех, кто продолжал сидеть или надевал шапку, когда уже раздалось пение гимна. Мне указывали на того или другого подобного волонтёра, который ещё недавно считался порядочным человеком и отличался либеральным образом мыслей. Так обстояли дела в этот мрачный период во всех областях нашей жизни. На всех тех, кто до этого политического дела занимался какою-нибудь отраслью естествознания, власти смотрели как на слишком вольнолюбивого гражданина, и он чаще других подвергался подозрению. Как популярные книги, ещё недавно столь распространённые среди читателей, так и строго научные произведения по естествознанию были сняты с полок книжных магазинов и отправлены на чердаки, – ими более не зачитывались, их никто более не покупал. После выстрела Каракозова, когда уже постепенно стали ослабевать апатия и ужас от арестов и ссылок, наиболее умственно развитые люди начинают всё более чуждаться официальной России, всё более резко осуждают тех, кто работает вместе с ней, кто добивается занять какую-нибудь правительственную должность. Эта изоляция людей, нередко весьма одарённых и энергичных, от правительства, от его должностей и предпринимаемых трудов, от всего, на чём лежал официальный штемпель, всё более внедрялась в нравы интеллигентного общества.
Источник: Водовозова Е. Н. На заре жизни: Мемуарные очерки и портреты. М.: Худож. лит., 1987. Т. 2. С. 209–210.