Лист был, пожалуй, самым совершенным пианистом своего времени. У него было всё.
Его пианизм с самого раннего возраста взращивал не кто иной, как Черни. Его юность прошла в Париже, где среди его ближайших друзей и соратников были Шопен, у которого он очень многому научился за короткое время, и Берлиоз. Там он также познакомился с Паганини и с такими пианистами, как Драйшок и Тальберг, чью головокружительную виртуозность он смог скопировать и превзойти.
Он хорошо владел страстным, провокационным стилем исполнения, который приводил в восторг публику в городах. Он был другом и любовником аристократических дам, чьё общество, несомненно, помогло ему развить куртуазную, утончённую, властную осанку, открывая ему в жизни множество дверей.
Внешность Листа была поразительной: крупная львиная голова с высокими скулами и проницательными глазами, грива длинных тёмных волос, обрамляющих ангельское лицо с идеально вылепленным носом. Его конечности были худыми и казались невероятно длинными, особенно учитывая манеру его одежды, которая только подчёркивала их. Недаром Лист настаивал на выступлениях в профиль, что тогда было непривычно, а теперь считается абсолютно само собой разумеющимся.
Без сомнения, он был серьёзным музыкантом. О его музыкальных способностях ходят легенды, но они также упомянуты и в заслуживающих доверия источниках. Он мог легко читать с листа массивную оркестровую рукопись какого-нибудь молодого композитора, сидя за клавиатурой, воссоздавая музыку как можно точнее, а также предлагая детальные комментарии о её музыкальных достоинствах и недостатках по мере того, как такты проносились мимо...
Славные дни концертной деятельности Листа начались в конце 1830-х годов, и он вихрем прокатился по Европе. К чести Листа, даже если мы можем немного закатить глаза, он понял, что целью концертирования является получение дохода. Так что ему повезло, что он был не только настоящим мастером музыки, но и непревзойденным шоуменом. Его выступления были специально отработаны (как по своему музыкальному содержанию, так и по визуальной составляющей) так, чтобы вызвать максимальную эмоциональную реакцию у публики.
Он брал всем знакомые пьесы и радикально менял их темпы и аффекты — толпа ахала и ревела. Он увеличивал сложность и без того виртуозных номеров, «утолщая» музыкальную ткань или увеличивая скорость — толпы опять ахали и ревели. Но надо понимать, что это было время, когда чувства публики ещё не были так сильно «развращены» яркими образами и громкими звуками, как сегодня.
Декламационные ритмы он перемежал диким трясением головой. Иногда он бил по роялю с такой силой, что рвалась струна. В деликатных кантабиле он мог отклониться далеко назад от клавиатуры, как будто боясь прикоснуться к ней, судорожно морщась от собственного пафоса. Публика смотрела на него, затаив дыхание. К концу 1850-х Лист заработал так много денег, что с тех пор почти все свои доходы тратил на благотворительность — точно так же, как это делал Паганини, когда Лист впервые увидел его выступление.
Друг Листа Гейне, великий поэт, ввел термин «листомания» для описания безумия определённой публики, начавшегося примерно в 1840 году. Это явление обсуждалось как «заболевание», но Гейне знал, что причина листомании несложна. Причиной был, проще говоря, сам Ференц Лист.
Примерно с 1842 года и в течение почти двадцати лет Лист руководил музыкальным аппаратом при дворе Веймара. Там его покровительницей была принцесса Сайн-Витгенштейн, на которой он позже безуспешно пытался жениться. Но их союзу помешало послание российского царя папе в Риме.
В Веймаре Лист какое-то время существовал как своего рода универсальный принц музыки, создав международный кружок молодых пианистов и композиторов. Они обслуживали его особу, как заискивающие придворные, и всё это за сигарами и ликёрами. Лист взял некоторых учеников, но многие из тех, кто позже утверждал, что они были протеже, на самом деле были не более чем его периодическими гостями. В эти годы Лист обратил серьёзное внимание на композицию, создав большую часть своих лучших работ.
Он вообще способствовал, и, несомненно, поощрял культ личности, возникший вокруг него. Заманчиво было увидеть шарлатанство в этом спиритуалистическом, гуруподобном аспекте Листа. Молодой Брамс посвятил значительную личную и профессиональную энергию борьбе с работой «Новой немецкой музыкальной школы» Листа, которую он публично назвал «мошенничеством». Но показательно, что некоторые из величайших коммерческих успехов Брамса в области музыкального издательства были основаны на проверенных примерах Листа.
Вряд ли можно отрицать силу и широту наследия Листа, а также его важность как отца современной фортепианной музыки. Он был музыкантом огромной глубины и проницательности. Ученики и помощники Листа продолжали существовать в грядущих поколениях, а многие выпускники консерваторий могут проследить свою педагогическую родословную прямо до него.
Музыканты и публика и сегодня находятся под обаянием Листа. Он по-прежнему вызывает разногласия в двадцать первом веке (как было и в девятнадцатом), особенно в отношении достоинств его сочинений. Но это совсем другая тема...
По материалам публикации Curtis Lindsay (США), представившегося как «пианист, композитор, музыкальный педагог и дирижёр».