- Ну, давай, веди в закрома! – сказал я, едва отдышавшись. Выброс адреналина, на котором мы драпали прочь от самолёта, рассосался, и я снова чувствовал себя словно одеревеневшим – а чего вы хотели после пяти часов проведённых в позе зародыша, в сопровождении непрерывной тряски и лютого холода?
- Что? Какие закрома? – Марк озадаченно на меня глянул.
- Приятель твоего отца, под порогом которого он зарыл клад. Или ты уже забыл, где его искать?
Я нарочно придуривался, чтобы хоть немного взбодрить спутника.
- А-а-а, вот ты о чём… - Марк хмыкнул. – Так это нам надо в самый центр, переулок… как его… Штатный, да!
- Штатный? Не слыхал. Наверное, в наше время его переименовали…
- Это в Хамовниках, в между Остоженкой и Большим Лёвшинским переулком.
- И он там живёт? А как полезем в квартиру – подумал?
- Нет, тут всё сложнее. Вот ты, помнится, пошутил насчёт бриллиантов в стуле – а ведь, не поверишь, почти угадал!
- Да ладно! – я состроил удивлённую физиономию. – Значит, будем потрошить обивку? Бритвы, правда нет, придётся ножичком…
- У нас в московской квартире был большой старинный шкаф дубового дерева, такой высоченный и весь в резьбе...
- Мастера Гамбса? – не удержался я. Марк нахмурился.
- Я серьёзно, а ты…
- Ладно-ладно, извини! – я поднял перед собой ладони в примирительном жесте. – Так что там с шифоньером?
- Со шкафом. Книжным. Он нам достался вместе со всей обстановкой – реквизировали у какого-то беглого буржуя. Так вот, у этого шкафчика был секрет: в днище встроен плоский потайной ящик, который открывается, если по очереди нажать на несколько дубовых завитушек. Тогда срабатывает потайной механизм и – дзинь! – ящик сам собой выдвигается под действием потайной пружины. А если он задвинут, то нипочём не найти, простукивай-не простукивай, так всё хитро устроено!
Я недоверчиво покачал головой. Нет, не сходится…
- Вы-то как его нашли, если он весь из себя такой потайной?
- А ящик этот был выдвинут, чуть-чуть, на полпальца. Видимо, прежний владелец шкафа тоже там что-то ценное держал, а когда пришлось драпать – забрал. А закрывать не стал – зачем? Вот мы с папой его весь обшарили и разобрались, что к чему.
- Ну хорошо, допустим… и что, твой отец всё туда и сложил? А что тогда помешало забрать, когда вы уезжали? Под рукой же был, как и у прежнего хозяина…
- Не был он под рукой. – вздохнул Марк. – Мы ведь после левоэсерского мятежа не сразу из Москвы уехали. Отец тогда убрал в этот ящик часть своего… своих… в общем, того, что нужно было спрятать, а шкаф отправил на ломовом извозчике своему старому приятелю, дяде Лёше Солоновичу. Он тогда преподавал математику в Техническом Училище, а с папой был знаком со студенческой молодости. К мятежу он отношения не имел, вот отец и подумал, что сделает вид, что просто продал шкаф старинному знакомому – у него, если что, искать не станут! И правильно решил, не стали.
- А потом? - меня начала слегка раздражать размеренная, неторопливая манера Марка излагать события. – Потом, когда вы всё же уехали?
- Я не знаю. Помню только, что собирались мы буквально за час, и времени куда-то ехать и что-то забирать, не было вовсе. Но папу это не беспокоило – он говорил, что дядя Лёша всё сбережёт, не хуже, чем в швейцарском банке!
- Погоди-погоди... – я слегка опешил. – Выходит твой дядя Лёша и про секретный ящик и про то, что там лежало, знал?
- Ну, конечно! Папа ещё говорил, что попросил его беречь, как зеницу ока!
Я разочарованно хмыкнул.
- Тогда можешь считать, что мы впустую в Москву скатались. К гадалке не ходи - этот "старый друг» давным-давно его выпотрошил и дал дёру!
Марк обиделся.
- Как ты можешь? Алексей Александрович – он не такой. Он человек идейный, убеждённый, правда, не эсер или большевик, а анархист. Был знаком с самим князем Кропоткиным, а когда тот умер в Дмитрове – добился, чтобы особняк по Штатному переулку, где Кропоткин родился, передали под музей и сам занялся его организацией. А двумя годами позже, в двадцать третьем, отослал отцу с оказией письмо, что «шкаф, о котором ты знаешь, я перевёз в музей со всем содержимым и включил в опись экспозиции. Теперь, даже если меня арестуют - а к тому всё, похоже, идёт, - он сохранится и, скорее всего, останется на прежнем месте…»
Это меняло дело, но… было в этой истории что-то надуманное, искусственное, словно в старых детективах…
…Впрочем, почему бы не попробовать?..
- Тогда не будем терять времени. Ночь – самое время для таких дел. Только вот, как мы его найдём в музее, да ещё и ночью – ты подумал? Там, небось, не один шкаф, все, что ли, расковыривать?
- Почему сразу все? – удивился Марк. - даже известно. Я же знаю этот шкаф, как облупленный, вмиг отыщу! И какие завитки надо нажимать, помню, справлюсь хоть с закрытыми глазами! Нам бы только в музей пробраться…
Я встал, отряхнул колени парадных полугалифе, изрядно пострадавших во время недавнего воздушного путешествия.
- Тогда пошли! Уже девятый час, скоро стемнеет, а нам ещё через пол-Москвы топать на своих двоих!
Худшие опасения не сбылись – ковылять на одеревеневших после полёта ногах через весь город нам не пришлось. По Ленинградке, оказывается, давно уже проложена трамвайная линия от Покровского-Стрешнева до площади Тверской заставы. У тарахтящий на стыках красно-жёлтый угловатый вагончик со знакомым номером «23», я испытал мгновенный прилив ностальгии – этот трамвай бегал по Ленинградке со времён дореволюционных до двухтысячных, когда его ликвидировали, несмотря на протесты местных жителей.
Но – ностальгия ностальгией, а сейчас мне предстояло первое в новой ипостаси знакомство с московским общественным транспортом. Я уже приготовился, в лучшем случае, к давке – а то и к тому, что ехать придётся, вися на площадках или каких-нибудь шлангах, подражая коту Бегемоту. Но, видимо местный час пик уже миновал; в трамвае народу было не так много, нашлись даже свободные места на лавках из лакированных деревянных реек, тянущихся вдоль стен. Кондукторша смерила нас недоверчивым взглядом и озвучила прайс: пять копеек с головы, как очевидным школьникам. Оказывается, билеты здесь стоят по-разному: от пяти копеек для нашего брата, несовершеннолетнего, а так же красноармейцев, и до пятнадцати - для прочей публики. Где-то посредине располагались студенты и члены профсоюза.
За проезд заплатил Марк – у него хранилась вся наша небогатая касса общим счётом в три рубля с полтиной – и мы приникли к запылённым стёклам, рассматривая проползающие мимо со скоростью примерно двадцать вёрст в час городские пейзажи.
Первое впечатление: нынешнее Ленинградское шоссе не имеет ничего общего с тем, что отложилось у меня в памяти в семидесятых. Никаких строгих сталинок, вытянувшихся парадным строем, никаких бульваров и дублёров. Само шоссе узкое, самое большее, в две полосы, плюс трамвайная нитка, тянущаяся по правой стороне. Некоторое узнавание обозначилось лишь когда мы подъезжали к Петровскому парку, и за чахлыми липами мелькнули пряничные башенки Путевого дворца – сейчас там располагалась Военно-воздушная академия РККА имени. Жуковского.
Миновав эстакаду Тверского путепровода, вагон завернул на трамвайный круг на площади Тверской заставы. Здесь уже было куда больше привычного и знакомого - и здания Белорусского (тут он ещё носит название Брянского) вокзала, и белая старообрядческая церковь в глубине, за двухэтажными купеческими домиками. Я испытал лёгкий шок, обнаружив в центре площади Триумфальную Арку, которую, как и все мои современники привык видеть на Кутузовском проспекте – пока не сообразил, что её только ещё перенесут на новое место году, кажется, в тридцать пятом году, согласно генеральному плану реконструкции столицы…
Дальше «номер двадцать третий» не шёл. Пришлось совершить пересадку, и на этот раз уж от души потолкаться и попихаться в битком набитом вагоне. Третья пересадка ожидала нас на Бульварном Кольце – четверть часа унылой ругани, тряски, жестяного дребезга, визгливых, пронзительных призывов кондукторши: «обилечиваемся, граждане, обилечиваемся!», чьих-то каменных локтей, впивающихся в наши юношеские бока – и вот на фоне темнеющего неба нарисовался из облаков облупленный золочёный купол храма Христа-Спасителя. Мы выбрались из опостылевшего трамвая, переглянулись, и скорым шагом двинулись вверх по Остоженке, на противоположном конце которой, возле самой Садовой и располагался нужный нам Штатный переулок.
Переулок – а наши дни он гордо именовался «Кропоткинский» - оказался куда более узнаваемым, чем все прочие улицы, по которым мы сегодня проходили или проезжали. Почти все дома здесь были построены либо в конце прошлого, либо в начале этого, двадцатого века – особняки, флигели, сохранившиеся от после-пожарных дворянских гнёзд да пяти-шести этажные доходные дома. Нужное нам здание нашлось в дальнем конце, там, где переулок выходил на Большой Левашёвский. Народу в этот час на улицах почти не было; пару раз нас проводили подозрительными взглядами выглядывавшие подворотен дворники. Но, видимо, наши «парадки» произвели на этих хранителей московских дворов благоприятное впечатление – ни один не подумал не то, что засвистеть в жестяной свисток (этот аксессуар болтался у каждого на шее, на шнурке), но даже и домотаться с каким-нибудь глупым вопросом.
Возле дома номер двадцать шесть дворника не оказалось, зато к прутьям ограды рядом с калиткой была прикручена застеклённая доска с надписью «Музей имени П.А. Кропоткина» - кажется, в наше время здесь располагалось посольство какой-то арабской страны. Мы прошли до угла, нырнули в тёмный тупичок и там перемахнули через ограду.
Ещё с улицы я заметил, что одно из окон фасада было едва подсвечено изнутри – словно свет свечей пробивался через неплотно задвинутые занавеси. Значит, в музее кто-то есть, и это, скорее всего не сторож. Неприятно – но будем решать проблемы по мере их возникновения.
Вход в музей располагался с торца здания, с низенького крыльца. Туда мы, понятное дело, не пошли – свернули за угол, прижимаясь к стене, и прошли на задний двор. Где-то здесь должен был быть чёрный ход – и он в самом деле нашёлся, под невысоким навесом, крытым горбылём. Я осторожно подёргал ручку – заперто.
Пустить в ход нож и предусмотрительно прихваченный с собой кусок проволоки? Ну, это я всегда успею, а пока лучше поискать другой вход, поудобнее.
И он нашёлся не позже, чем через пять минут. На крыше особняка с обратной стороны имело место маленькое мансардное окошко, прикрытое то ли решётчатыми ставнями, то ли жалюзи. Это было то, что надо – тем более, что к задней стене особняка прилепился дровяной сарай, открывающий отличный путь наверх.
Сказано – сделано: мы с Марком, подсаживая друг друга, забрались сначала на сарай, а потом по жестяной водопроводной трубе – и на крышу особняка. Мансардное окошко сопровлялось моим усилиям не больше минуты, и вот мы уже внутри – в низком, запылённом до последней степени чердачном помещении, заваленном горами разнообразного хлама.
... однако, уже третье "проникновение со взломом" в моей здешней жизни. Надо бы с этим завязывать, а то ведь в привычку может войти...
Марк вытащил из-за пазухи юнгштурмовки фонарик и прицелился, было, зажечь, но я вовремя схватил его за руку. Где-то тут должна быть ведущая вниз лестница или потолочный люк – и где гарантия, что свет не пробьётся через щели в комнаты музея? Пришлось медленно, на цыпочках, наощупь обшаривать весь чердак – мы исцарапались, изгваздались и наглотались сухой пыли, пока не обнаружили искомое.
Это была узкая лесенка, круто уходящая вниз и упирающаяся в дверь. Даже тех ничтожных крох лунного света, что падали сюда через мансардное окошко, хватило, чтобы понять, какая она вся рассохшаяся, шаткая и скрипучая. К счастью, я вовремя вспомнил метод, подсмотренный в каком-то ещё советском теледетективе, чуть ли не в незабвенных «Знатоках»: при подъёме или спуске по особо скрипучим лестницам ногу надо ставить сразу на всю ступню, мягко, и обязательно вплотную к стенке. Я шёпотом растолковал Марку, что следует делать – и мы один за другим спустились вниз, скрипнув всего раз или два, да и то едва слышно. Каждый раз я покрывался холодным потом и замирал, готовый опрометью броситься наверх, но обошлось; никто нас не услышал – видимо компания, собравшаяся для ночных бдений в музее (когда мы пробирались вдоль подсвеченных окон я ясно слышал несколько голосов) была слишком занята своими, музейными делами.
…Вот и хорошо, нам того и надо…
Я аккуратно нажимаю на ручку двери – она чуть подаётся. Ага, ясно, с той стороны закрыто на крючок. Ну, это нам раз плюнуть… Лезвие финки входит в щель, цепляет «запор» - и я осторожно, не дыша, приоткрываю дверь.